Синий дождь

Глава первая

Про утро, зайчиков в глазах и занавеску на окне

Солнечные зайчики живут в глазах…

Если долго смотреть на висящую под потолком тускло светящуюся лампочку, а потом закрыть глаза, то на внутренней стороне века увидишь зайчика, яркого и кривого, наподобие солнечного, пущенного от осколка зеркальца. Его можно разглядывать, он дро­жит и качается, но не убегает, позволяет себя разглядывать. Он долго живет в глазах, даже когда они уже открыты. Только становится черным. Саша любит подглядывать за ним сквозь ресницы. Смешной зайчик суетливо перепрыгивает с предмета на предмет в комна­те. Качается на свесившихся с книжной полки запыленных и желтоватых после бессолнечного зимнего существования листьях комнатного цветка бегонии. Прыгает по кореш­кам книг: зигзагом – вверх-вниз, вправо-влево проносится по любимым, читанным-пере­читанным мамой сказкам. После этого плавно, оставляя яркий хвост наподобие кометно­го перелетает к окну.

Здесь он обычно поселялся надолго. Потому как давно девочку Сашу интересова­ло: почему цветы тюльпаны на тюлевой занавеске днем серые, а при свете электрической лампочки становятся молочно-белыми. Это точно было так, Саша несколько раз проверя­ла: днем посмотрит – серые, ночью – белые. Чудеса, да и только, как любила приговари­вать ее мама. Мало того, Саша заметила еще одну волшебную вещь – один и тот же цве­ток на фоне темного ночного оконного стекла бывает вполне себе белым, а если повер­нуть голову так, что он перемещался вправо или влево и фоном для него становилась бе­лая оконная рама, то цветок тут же превращался в серый.

Вот так обычно и начиналось Сашино утро. Пожмуриться на лампочку, поерзать головой по подушке: как там цветы-тюльпаны на занавеске? (Еще вот интересно: занавес­ка тюлевая оттого, что на ней тюльпаны, или тюльпаны так названы потому что они на тюлевой занавеске?). Понаблюдать за кривым нелепым зайчиком. Поперемигиваться на бегонию: правым глазом посмотрит – цветок перемещается влево, а если правый глаз за­крыть и смотреть левым, то бегония перепрыгивает вправо. За этими исследованиями обычно и застает девочку Сашу новый день.

Свет в комнате безжалостно включает по утрам мама. Со словами: — Александра, подъем! Обычно этим процедура побудки и заканчивается. Утренние поцелуи и любая другая возня с дочерью были не в характере Сашиной мамы, она считала это лишним. Да Саша не особо от этого и страдала. Ну так уж у них с мамой повелось, что ж тут подела­ешь. Зато бывало, что вечером мама читала ей сказки и целовала дочь на ночь. Вечером ей уже некуда было спешить, а утром она спешила на работу. Поэтому: «Александра, подъ­ем!» — и никаких тебе нежностей.

Глава вторая

Про пользу козьего молока

Разбудив Сашу, мама тут же принималась хлопотать по хозяйству. Так было вчера, позавчера, год назад, ну и сегодня, разумеется, тоже. Из-за стены было слышно, как щел­кает выключатель в электрическом чайнике, перед этим пожурчала наливаемая в него вода. Вот хлопнула дверца холодильника, вот проскрипела открываемая дверца духовки в газовой плите. Там мама хранит сковородки и разную другую кухонную утварь. Ясненько – на завтрак будет яичница. Ну и козье молоко, как же без него. Если в хозяйстве есть коза, то стало быть, в доме есть молоко. А если в доме есть молоко, то кому же его и пить, если не маленьким детям. При этом считается, что именно от парного козьего молока маленькие глупенькие дети вырастают в больших и замечательно умных взрослых. Которые потом от своего большого ума заводят маленьких детей, а чтобы мучить их – молочных коз. Такая хитрая жизненная закорюка.

Собственно, только чтобы напоить Александру этим молоком, мама и будила ее по утрам. Чтоб, как она говорила – держать это под контролем. А то очень даже бывало, что проснувшись уже после того, как мама уходила на работу, Саша безо всяких угрызений совести выливала приготовленный для нее стакан молока в раковину. И получалось, что и мама, и невыносимо упрямая коза Белка старались напрасно. Белка напрасно изжевывала все, что попадало во дворе в поле ее козьего зрения, включая свежевыстиранное белье и оставленные перед крыльцом сандалии. А мама напрасно косила серпом траву для нее и заставляла Сашу следить за тем, чтобы коза не лезла куда не следует. Ну и само собой ра­зумеется, что совершенно напрасно маме приходилось вставать ни свет ни заря, чтоб подоить это рогатое сокровище и оставить на столе для укрепления хлипкого, как счита­лось, Сашиного здоровья стакан молока. Которое Саша – ага! – и в раковину. Непорядок, ведь, правда?

Поэтому и приходилось вставать вместе с мамой, то есть тоже ни свет ни заря, и завтракать под ее присмотром. А перед завтраком выпивать непременный стакан Белкино­го молока. Вот как сегодня.

Глава третья

О приемах сползания с кровати

Вдосталь повозившись под теплым одеялом: то натягивая его на голову, то потяги­ваясь и сбрасывая его с себя, Саша наконец спустила ноги с кровати, поймала ими тапоч­ки и сползла вслед за ногами на пол. Это у нее процедура вставания была такая: с кровати она не вставала, а сползала. Встать можно было только одним способом, ну двумя от силы, а вариантов сползания было много. И это очень разнообразило Сашину жизнь. Сползти можно было ногами вперед, как сегодня, а можно было на руки. И, приземлив­шись на руки, еще можно было перекувыркнуться через голову. Или постоять на голове, разглядывая пространство под кроватью с его собственной жизнью. Там у Саши, среди покрытых пылью банок с вареньем и компотом, жила кукла Маня. Это была ее жилпло­щадь, как любят обзывать взрослые свои дома. Маня обычно жила на своей жилплощади одна, но иногда к ней подселялся какой-нибудь паучок, и тогда они жили вдвоем. Недол­го, правда. Паучки какие-то непостоянные Мане попадались, сбегали быстро.

Ну так вот, если Саша сползала с кровати на руки, то она или кувыркалась через го­лову, или, стоя на голове здоровалась с Маней и ее очередным сожителем, а потом стаски­вала с кровати ноги. А если первыми у Саши вставали ноги, то тут опять же по настрое­нию: можно было сползать на животе – ступни, коленки, на коленки остальная Саша. А если перевернуться на спину, то получалось так: ступни, коленки, а остальная Саша пада­ла на живот, обычно как крыльями взмахнув руками. А в руках – одеяло, и одеяло это на­крывало Сашу с головой. И можно было еще завернуться в него, и поваляться на коврике. Мама, правда, без особого восторга относилась к этому: на полу грязно, Александра! Хо­лодно на полу, Александра! Ну да Саша точно по маминому настроению знала, когда можно вставать подобным образом, а когда лучше не рисковать. Не нарываться на что-ни­будь более жесткое из арсенала маминых воспитательных методов, чем просто увещева­ния.

Сегодня было можно. Сегодня мама была перед Сашей виновата. Саша точно зна­ла, что виновата, не знала только, знает ли об этом мама, или думает, что все хорошо устроила, и Саша на нее сердиться не должна. Спросить она не могла. Еще и поэтому – что поговорить как следует с мамой не было никакой возможности – она была особенно на нее сердита.

Глава четвертая

Про то как Саша разучилась говорить

А поговорить она не могла потому что не разговаривала совсем. Когда-то давно умела немножко, как все маленькие дети. А потом, когда ей не было еще трех лет, случи­лась очень неприятная история. Пьяный колхозный тракторист сбил недалеко от их дома маленького и глупого щенка, выбежавшего на дорогу. Щенок был любимцем Саши и всей соседской ребятни. Он был «ничей». Неизвестно откуда появился на их улице, и так на улице и жил. Подкармливали его кто чем мог. Старшие дети со знанием дела спорили ка­кой он породы, и сходились на мысли, что – будущий волкодав. И решили, что раз волко­дав, то и кормить его надо соответственно, то есть – очень хорошо. Ну, чтоб рос большим. Поэтому установили очередь – кто и когда кормит Джима. Такое ему дали имя.

Он погиб как раз в тот день, когда подошла Сашина очередь кормить его. Главная по кормлению щенка большая девочка зашла к ним во двор, и Саша вынесла ей в стеклян­ной баночке сэкономленный с вечера суп. Они вместе вышли на улицу и направились че­рез дорогу к соседскому крыльцу, под которым ночевал Джим. Он увидел их и, смешно подкидывая толстенький зад, болтая из стороны в сторону хвостом, заковылял навстречу. В это время и вынесся на улицу ревущий трактор.

Джим был очень маленький и глупый, и еще не знал, что тракторов, управляемых пьяными трактористами надо бояться. Поэтому и попал под колеса. На глазах у девочек. И с тех пор Саша молчала.

Сейчас она уже почти не помнила этой истории. Со слов мамы она знала, что роди­лась «нормальным ребенком» и, как все дети «агукала», и сказала свое первое слово…. Мама с гордостью рассказывала всем своим подругам, что это первое слово было «мама». И даже якобы потом уже рассказывала первые детские стихотворения. И очень громко плакала – об этом мама тоже всегда говорила с особым выражением, как о самом большом достижении в своей и Сашиной жизни. Но потом, после случая с собакой, «как отрезало». Что именно отрезало, Саша не могла понять. И где отрезало, не знала тоже.

Как бы то ни было, но с тех пор Саша молчала. Просто молчала, не издавала ника­ких звуков. Даже плакала всегда молча. Впрочем, редко кто и видел плачущую Сашу. Она была «непонятной девочкой» даже для близких людей, а уж малознакомые старались со­всем не общаться, вроде как даже побаивались ее немоты. Саша тоже сторонилась и детей и взрослых.

- Саша, ты встала уже? – в дверь просунулась мамина голова. Увидев свернувшую­ся в кокон на коврике дочь, мама чуть смущенно улыбнулась, но ничего не сказала. Из чего Саша сделала вывод, что о своей вине она все-таки знает. – Я доить Белку ушла, вста­вай, умывайся.

Саша демонстративно натянула одеяло на голову. Мама вздохнула легонько, вслед за вздохом прошуршал снимаемый с вешалки плащ-дождевик, скрипнула и хлопнула дверь на улицу, впустив в комнату запах весеннего дождя. Стало тихо, только в маминой комнате тикали ходики, да слышно было как шелестят по оконному стеклу капли.

Глава пятая

Про Сашиного друга Сашу

У каждого дождя свой звук и запах, совсем недавно ей рассказывал об этом Саша. Саша – это Сашин друг. Самый лучший друг на свете. Можно даже сказать – единствен­ный друг.

Правда, по возрасту он скорей бы маме в друзья сгодился, он и был мамин од­ноклассник. Но вот так уж получилось, что с мамой они не очень ладили, а вот с Сашей – очень. Жил он со своей бабушкой в том же доме, что и Саша со своей мамой.

То есть, в их доме, одноэтажном деревянном доме, было две квартиры. В одной из них жила девочка Саша со своей мамой, а в другой мамин одноклассник Саша со своей бабушкой. Мамы у него не было. Этот самый Саша летом работал в колхозе каким-то сле­сарем, а зимой, по его собственному выражению «забивал на колхоз», сидел дома, вы­резал из дерева различные занятные вещички, и рассказывал влюбленно глядящей на него Саше всякие им самим сочиненные истории. Бывало, от нечего делать он принимался ша­таться по многочисленным друзьям, возвращался домой сильно выпивши и тогда страшно ругался безо всякого повода, к слову и не к слову поминая далекую и непонятную Чечню, в которой ему якобы пришлось воевать и которая испортила ему всю жизнь.

Глава шестая

Про Чечню, войну и жизнь

Чечню эту Саша представляла огромной каменистой горой выше облаков, заселен­ной чернобородыми мужчинами с кривыми саблями наголо, гранатами, засунутыми за пояс, и банным полотенцем, наверченным на голову вместо шапки. Мужчины были похо­жи на недобрых героев из книжки про Синдбада-морехода и над каждым из них непре­менно парил, широко раскинув крылья, хищный и зоркий орел. И они очень любили вое­вать. Просто жить без войны не могли. Им все время надо было взрывать свои гранаты и стрелять из пистолетов. Если они этого не делали, то, по выражению ее друга, у них «че­сались руки».

Изредка в эту Чечню попадали другие мужчины, вероятно путешествующие по миру как Синдбад, но без сабель, бород и полотенца на голове. Похожие на соседа Сашу. И тогда чернобородые принимались махать своими саблями, кидаться своими гранатами, и начиналась война. Которая, с одной стороны испортила жизнь ее соседу, а с другой, если верить его же словам, этой самой жизни его научила.

Понять это противоречие Саша не могла. Но она уже знала, что взрослые часто противоречат сами себе. А больше всего любят противоречить другим людям — взрослым и не очень. Поэтому отложила решение этой задачи – каким образом война одновременно учит жизни и портит ту же самую жизнь – до тех времен, когда сама станет большой.

Глава седьмая

Про то, какие бывают дожди, и про Манину кроватку

Пока же ее вполне устраивало то, что ругающийся на войну Саша жил по сосед­ству, забивал на колхоз, сидел поэтому дома, резал из дерева и рассказывал страшно ин­тересные истории, обращаясь к ней смешно и непонятно почему «брат-Сашка».

Под эти рассказы он вырезал однажды осенью из липового чурбачка для ее Мани колыбельку. Тогда тоже шел дождь, только это был осенний дождь. Тонко и сладко пахла липовая стружка, Саша сидела на низеньком стульчике в ногах у Саши и, подперев кулач­ком подбородок, следила за его руками. Ей были видны только его руки, потому что день незаметно перешел в вечер, а верхний свет никто не включил, горела только настольная лампа, освещавшая Сашины руки и кусочек дерева в них, весь в кудрявых стружках – будущую Манину колыбельку.

- Надоел дождь, — говорил Сашин голос где-то вверху. — А, брат-Сашка? Ни тебе по­гулять, ни мне на станцию не сходить – развезло все на свете, последние ноги в грязи оставишь.

На станции был единственный в их поселке кабачок, торговавший допоздна спирт­ным. Именно там Саша набирался новыми мыслями относительно войны и жизни.

- Хотя я люблю дождь. А ты, брат-Сашка?

Саша отрицательно качнула головой. Подняла глаза вверх, но не найдя в темноте Сашиного лица, снова опустила их.

- Ну, это ты зря. Бывает, конечно, особенно сейчас, осенью, что дождь надоедает. Всем – людям, зверям, даже деревьям. Потому как не кончается никак… Во, блин – риф­ма, гляди-ка… И холодный он, этот осенний дождь… И шелестит противно… И цвет у него серый… И пахнет прелью… И все раскисает… Когда тебе мама говорит, что ты киснешь, – ну, значит, ты, брат-Сашка, стала похожа на осенний дождь: слишком много воды… И от него прятаться хочется – под крышу, под плед… Но вот как раз в этом кайф и есть: укрыться этим пледом с кем-то вдвоем, с мамой например. Здорово ж ведь, правда?..

Саша помолчал. Звякнули инструменты – поменял ножичек на другой. И продол­жил задумчиво:

- Да, в этом кайф осеннего дождя…Он там себе льёт –холодный, скучный, серый, а ты – с мамой под пледом, и дровишки в печке щелкают… И книжка интересная… И чаёк горяченький ароматный…

Саша задумался. Даже ножичком двигать прекратил. Сидел и сидел, руки бесцель­но поворачивали липовую чурочку. Было тихо, очень тихо. Даже за окном, казалось, пре­кратились все звуки. Саша чувствовала, что ее друг сейчас смотрит туда, в окно – в темно­ту, в никуда. И поежилась – стало страшновато. Такие вот приступы задумчивости у Саши бывали частенько. И обычно заканчивались тем, что он бросал все, что до этого делал и уходил «с глаз долой», по выражению бабы Светы. Она же определяла это его состояние как «нервенное». И шепотом объясняла: «Чечня про-оклятая», с ударением на «о». И торо­пливо крестилась. Саша тоже, ее очень пугали эти приступы нервенности.

Саша встал, подошел к окну. Открыл форточку, высунул наружу руку. В комнате запахло мокрым садом, стал слышен мерный шум дождя.

Чиркнула зажигалка, испуганно вздрогнула темнота — Саша закурил. И почти сразу же выбросил сигарету в окно. Она мелькнула рыжим светлячком за стеклом, пропала в поглотившей ее стене дождя. Саша помахал руками, выгоняя табачный дым – баба Света не одобряла курение вообще, а курение в доме запрещала категорически: «Дыша-ать хо-о­чу, а — нечем». Саша с замиранием сердца следила за всеми движениями своего друга. Он заметил это, вернулся на свой рабочий табурет, кривовато улыбнулся ей:

- Да, брат Сашка. Лучше не знать тебе – каково в чистом поле под осенним до­ждем… Если изо всех пледов в мире у тебя только промокшее солдатское одеяло — тяже­ленное, мокрое и холодное. Прячься – не прячься… Когда ты дома – это лучше… Дом – это по-любому лучше. Когда с мамой под пледом… спрятаться можно… Осенью от до­ждя все прячутся – люди, звери. Кто под плед, кто в норку… Знаешь почему листья осе­нью желтеют и облетают? От злости на дождь желтеют. А облетают, чтоб под снегом как под пледом спрятаться. Теплей, чем на ветке болтаться всю зиму.

Саша тихонько и с облегчением засмеялась. Теплый снег – это что-то новенькое, придумает же …

Саша не заметил ее улыбки – приблизив лицо к рукам, он разглядывал вырезаемый на спинке Маниной кроватки узор. От этого движения качнулись тени на стене и стало видно Сашино лицо – оно попало в круг света.

- Как ты думаешь, брат-Сашка, твоя Маня не обидится, если я твое, а не ее имя вы­режу здесь? – прозрачно посмотрел он на девочку. Он часто так смотрел — прозрачно, как будто и не видел вовсе. Но это совсем не было обидно. По крайней мере для Саши – не было. Она знала, что когда Саша закончит работу, он будет смотреть по-другому — внимательно и с плутовской усмешечкой. Вот и сейчас, когда он уже отводил глаза, эта усмешка мелькнула в них.

Саша снова отрицательно покачала головой.

- Ну правильно, чего ж ей обижаться. Такую кровать заполучить – это, брат не каж­дой кукле так повезет. Эксклюзив, елкины палки… Опять же, вдруг Маня заболеет и пом­рет, и в кровати будет спать другая кукла, и звать ее будут не Маня, а, к примеру, — Саша подмигнул сверху вниз,- Олеся…

Саша засмеялась – Олесей звали ее маму.

- Не разобраться с кроватью будет…Какая-то неразбериха будет с кроватью.

Саша засмеялась громче, представилось, что «неразбериха» – это фамилия. Маня Неразбериха – классно. Олеся Неразбериха! – от смеха она едва не свалилась с табурета – представила маму с этой фамилией. И как кто-нибудь ее громко зовет с улицы, через за­бор: Олеся! Неразбериха!

- Ну вот мы и вырежем «А», что значит – Александра. И пусть твои куклы как хо­тят, так на это и смотрят.

Саша умолк, примеряясь кривым ножичком к дереву. Лицо его снова спряталось в темноту. Саша повозилась на табурете – хотелось продолжения разговора. В окно стучали дождевые капли. То вразнобой, то все вместе, вроде бы хором. Саша молчал. Дождь шу­мел, а Саша молчал.

- А весной дождь синий, — вдруг, когда уже и ждать перестала, и как будто сам себе сказал Саша. – И пахнет по-другому…Снегом талым… Шуршит так, вроде стеснительно: дескать, я пройдусь тут у вас, извините, конечно. Ну так уж получилось, что не удержала меня туча… Но я же понимаю, что вам тут и без меня вода надоела за зиму… Снег ведь это тоже вода, как и дождь. Ты же это знаешь, брат-Сашка?

Саша, улыбаясь, кивала.

Глава восьмая

Про то как становятся нормальными людьми

А потом приехала с работы мама и сообщила, что ей позвонили из города, и что есть возможность устроить Сашу в интернат для немых и глухо-немых детей. И что они с Сашей должны поехать на обследование. И что так будет для всех хорошо, потому что там Сашей займутся, и ей там будет нескучно среди других таких же детей. И у нее по­явятся друзья. И, самое главное, – ее научат там читать и писать, и она, Саша то есть, ста­нет нормальным человеком. Нормальным, как все, кто умеет говорить…И все будет хоро­шо. Эту фразу – что все будет хорошо – мама повторила несколько раз. А Саша молчал. И молча и сосредоточенно вырезал «А» на спинке кукольной кроватки.

Это было осенью. Зимой они с мамой съездили на обследование. Город не понра­вился Саше. Она категорически не хотела оставаться жить в нем. В городе было шумно и суетно. И эти шум и суета смешались в Сашиной голове так, что потом она почти совсем не могла вспомнить – где они были с мамой, с кем встречались, какая была погода – ниче­го. Из всего, что она увидела в ту поездку, ей запомнилась и понравилась только библио­тека в общежитии, в котором ей предстояло жить. В библиотеке было тихо и светло. И очень тепло. Пахло солнцем и пылью, как летом на веранде их дома, где Саша любила иг­рать в куклы. И было много-много книг, — очень старых, сильно потрепанных и новеньких, глянцевых. Эти новые книги еще лежали стопками на полу, ожидали, когда им найдется место на полках, заполненными разномастными корешками. Сопровождавшая их в этой экскурсии по общежитию вежливая женщина в белоснежном халате что-то рассказывала об «атмосфере доброжелательности» в их «дружном коллективе», нарочито ласково тис­кая Сашино плечо. Саша аккуратно вывернулась из-под ее объятий и подошла к этим стопкам. Хотелось потрогать руками это потрясающее воображение богатство, но Саша не знала – можно ли, и, на всякий случай, спрятала руки за спину. Книжки выглядели вели­колепно, и Саша тогда ощутила нечто вроде ревности – что не она первая их прочтет, а кто-то другой из молчащих и активно жестикулирующих детей. Только эта ревность и примиряла Сашу с мыслью о необходимости жить среди этих чужих людей. А не с мамой. И не с Сашей.

Вчера мама сообщила ей и Саше, что «подошла очередь». И сегодня вечером они должны будут уехать на поезде. Мама вернется, а Саша останется. В чужом и далеком го­роде, среди чужих, незнакомых людей. Но она будет приезжать летом и в другие канику­лы. Мама к ней будет ездить иногда. Так всем будет хорошо.

Глава девятая

Про запахи, про память и мамину красоту

Саша поднялась с коврика и, как была завернута в одеяло, побрела на кухню. Дверь на улицу осталась после мамы неприкрытой, и в щель был виден кусочек двора, тихо шур­шащий под невидимым в синей утренней темноте весенним дождем. По босым ногам по­тягивал сквознячок. Пахло талым снегом.

Саша вспомнила, что в дождливую погоду и липовая Манина колыбелька особенно пахла. Немного вроде медом даже. И, вспомнив об этом, рванулась обратно в комнату, нырнула под кровать и прижалась носом к прохладному дереву. Так и есть, сквозь запах пыли пробивался едва уловимый запах липового меда. Саша выползла из-под кровати. Она не может оставить здесь любимую куклу. Это будет нечестно – оставить Маню одну. Совсем неправильно. Плохо, когда тебя оставляют наедине с паучками и пылью, обидно. Саша прижала к себе игрушку и, поджав коленки, уселась на прикроватном коврике. Уго­лок Маниной колыбельки уперся ей в живот. Пальцы нащупали выпуклую «А» на спинке.

Она возьмет с собой и Маню, и ее кроватку. Мама, конечно, будет против, но как-нибудь…как-нибудь все уладится. Она возьмет это на память о Саше. Ну, надо же что-ни­будь взять на память – о маме, о Саше, об их доме с двумя деревянными, украшенными Сашиной резьбой крылечками, и березой между ними. Она, конечно, не навсегда уезжает, она будет приезжать на эти, как их…каникулы. Но все равно, она возьмет Маню и, конеч­но, вместе с кроваткой. Как же Маня будет без кроватки своей. А Саша без Мани.

Хлопнула входная дверь – вернулась мама. Надо подниматься с пола, все равно сейчас заставят одеться, умыться, выпить это чертово молоко. А потом, когда мама уедет в райцентр на работу, можно будет подумать о том, как увезти с собой Маню. Ну и обо всем другом подумать тоже.

- Ты до сих пор встаешь? Иди уже, завтракай. Чего сидишь? – мама пробежала мимо нее к шкафу, порылась среди вешалок. Через плечо глянула на Сашу. – Яичница напрочь остыла.

Потом снова повернулась к своим вешалкам и дальше разговаривала как будто с ними: — И нечего на полу сидеть. И нечего на меня так смотреть. Когда научишься гово­рить, еще спасибо скажешь, что пристроила тебя в этот интернат.

Саша засопела громче, покрепче обняла себя за плечи, пряча в руки и коленки Маню и одновременно выражая этим полное свое с мамой несогласие.

- Блин, Сашка, ну сколько можно об этом говорить. Мне тоже не очень все это ве­село, но надо ехать, что ж тут поделаешь. – Мама торопливо одевалась: натягивала на себя узкую юбку, та плохо поддавалась, и мама от нетерпения и этой ее неподатливости даже подпрыгивала на месте, заталкивая себя по сантиметру в юбочную трубу. Затолкала, отдышалась, перекрутившись вся набок застегнула молнию и, осторожно выдохнув, про­вела руками по бедрам.

– Уф-ф, черт, а так казалось, что похудела. Фиг вам называется. Не буду завтра­кать. Сашка, тебе повезло: моя яичница теперь – твоя. Иди ешь уже, вот уселась, погляди­те вы на нее. Все на столе, все стынет… И кончай дуться, лопнешь, золотце… Молоко не забудь выпить.

Саша вздохнула, негодующе подняла глаза, медленно завалилась на бок и уже от­туда поднялась спиной к маме и, не поворачиваясь, побрела на кухню. Одеяло тащилось по полу.

Глава десятая

Про Венского и про окно

Кухня одновременно была верандой. Дверь из нее выходила прямиком на крыльцо и поэтому тут всегда было холодно. Зимой даже замерзала вода в умывальнике, а стены покрывались инеем. Сейчас инея не было, весна все-таки. Саша одной рукой подергала умывальник за медный сосок, потерла мокрой ладошкой лицо – умылась. Провела рукой по полотенцу — вытерла, и залезла с ногами на стул.

Стул имел свое имя – Венский. Он был один такой у Косачевых, — темно-коричне­вый, очень старый, вытертый, и иначе как Венским его не называли. Остальную мебель называли по принадлежности: шкаф, к примеру, кровать или там табурет, а стул стулом не называли – он был «Венский». Венский, и все тут.

Саша залезла с ногами на круглое сиденье Венского, с отвращением выпила Бел­кино молоко, поковырялась в холодной яичнице из четырех яиц, со вздохом отодвинула ее. Отщипнула от хлеба кусочек, предложила зажатой подмышкой Мане. Маня отказалась от угощения, пришлось есть самой. Хлеб отдавал легкой кислинкой.

Прямо над спинкой Венского начиналось кухонное окошко в одну раму. Оттого, что стекло в нем было одинарным, окно со всей своей оконной честностью информирова­ло желающих о погоде на улице. Летом, чтобы узнать погоду, смотреть надо было сквозь стекло – и все увидишь: дождь на улице или солнце, день или ночь. В другое время года сквозь стекло смотреть обычно не получалось, да и без надобности: вся информация была с этой стороны окна. Зимой стекло покрывалось толстой коркой льда – чем сильнее мороз, тем толще и плотнее лед. Весной и осенью, во время дождей, с окна почти беспрерывно текла вода. Вот и сейчас синее запотевшее стекло напомнило о дожде. Саша провела паль­цем по стеклу. Палец оставил темный блестящий след, и от него вниз и рядом друг с дружкой тут же суетливо побежали две капельки. Некоторое время они катились каждая своей дорогой, слегка запинаясь на невидимых препятствиях и оставляя неровные следы, похожие на следы дождевых червей на садовых дорожках. Саша подставила палец, и капельки слились в одну, потолще и потяжелей. Эта капля благополучно достигла рамы и утонула в накопившейся на ней воде.

- Сашка, елки-палки… Нет, ну можешь не есть. Пожалуйста. Как хочешь. Пожи­вешь в общаге, вспомнишь не раз эту яичницу. И молоко Белкино вспомнишь… Да и нас самих с Белочкой тоже. А пока можешь и покапризничать, конечно, золотко. Один черт – вечером поезд, и поедем мы с тобой… Ту – тууу… Поедем… Никуда не денешься… Ну, некуда деваться, Саш… Надо.

Саша с нажимом провела пальцем по стеклу, рисуя вторую черту под первой. Мо­крое стекло истерично взвизгнуло, вниз рухнул водопад капелек. Отраженная в окне мама театрально подняла руки к воображаемому небу, красиво изогнувшись в неиспорченной утренней яичницей талии, затем обессилено уронила их вниз.

- Нет, ну…А-а, некогда мне тут с тобой сопли разводить. Можешь есть, можешь не есть… Посуду не забудь помыть, я побежала. – Все это мама выговорила быстро и на ходу, успев за это время сдернуть с вешалки пальто, сунуть правую руку в рукав, схватить ею же стоявший в углу зонт-шпагу и выскользнуть за дверь. Прижавшись носом к стеклу, Саша видела, как мама быстро пересекала двор, смешно семеня ногами на скользкой до­рожке и на ходу всовывая в рукав левую руку. Зажатый подмышкой зонт едва не вывалил­ся в снег. Ловя его, мама крутанулась на месте, с плеча соскочил ремешок сумочки, саму сумочку мама поймала уже на коленке и на секунду раздосадовано остановилась, смешно прижав ее к груди и пытаясь открыть против ветра огромный — «семейный», как она его называла, зонт. От нетерпения у нее подогнулись коленки и перекосило спину. Но, спра­вившись с зонтом, она оглянулась на маячившую в окне Сашу, махнула ей рукой и рассмеялась. Саша улыбнулась тоже и вжалась всем лицом в стекло.

Мама скрылась в утренней темноте, только немного было еще видно светлое пятно — ее пальто.

Глава одиннадцатая

О том, как продолжается Сашино утро… И некоторые Сашины размышления

Саша опустилась обратно на Венского, поуютней завернулась в одеяло. Посидела немножко, слегка раскачивая скрипучий стул и баюкая пригревшуюся на ее руках Маню. Что-то бормотал радиоприемник на дальнем углу стола, так тихо, что было не разобрать даже – музыка то была, или ведущий о чем-то говорил. Выпростав руку из-под одеяла, Саша потянулась и повернула колесико регулятора громкости.

- Капли на лице – это просто дождь,

А, может, плачу это я

Дождь очистил все

И душа, захлюпав, вдруг размокла у меня,

– пел хрипловатый мужской голос.

Опершись подбородком на голый локоть, Саша внимательно прослушала всю пес­ню до конца. И вдруг очень отчетливо поняла, что она уезжает сегодня. Так бывало с ней – когда вроде бы давно знакомые вещи или ежедневно слышанные слова вдруг начинают выглядеть и слышаться совершенно не так, как всегда. Просто однажды неожиданно на­ступает момент, когда вдруг воспринимаешь это иначе, — ну то, что, казалось бы, знаешь уже давно… Иначе, с особенной ясностью: ярко и отчетливо. И всегда внезапно. И пугала ее именно эта внезапность понимания. Как будто кто-то смахивал с оконного стекла до­ждевую влагу и сразу становился виден невидимый до этого двор с березой. И сиреневые кусты. И просевшие под весенними ветрами сугробы. Все, на что просто никогда не об­ращалось никакого внимания. И оттого, что картинка проявлялась неожиданно, станови­лось страшно. Может быть, потому что непонятно – кто протер для тебя окошко.

Очень захотелось увидеть Сашу, но он наверняка еще спал. Забив на колхоз, Саша по утрам долго не вставал – без надобности. На всякий случай Саша взобралась на Вен­ского и, прижавшись щекой к холодному стеклу, заглянула на соседскую половину двора. Нет, спят, — и Саша, и его баба Света, иначе был бы виден падающий из окон их кухни-ве­ранды свет. Вздохнув, Саша сползла на пол и на цыпочках, чтоб не было так холодно, пробежала в комнату. Выключила свет и улеглась обратно на свою кровать. Маню пристроила рядом, заботливо укрыла ее своим одеялом, подтянула к животу холодные ко­ленки, озябшие ладошки сунула между лодыжек. Пошевелила пальцами ног – тоже за­мерзли пока сидела на Венском. Ничего, сейчас все отогреется. Хорошо. Тепло. Тихо. Темно. Темно, но не страшно. Оттого, что тепло и тихо. И Маня в пахнущей медом кро­ватке рядом… Чего ж тут бояться?

Обычно, проводив маму, Саша еще добирала утреннего сна. Самое сладкое — засы­пать в натопленной с вечера комнате под еле слышное тиканье ходиков. Изредка по улице проезжал какой-нибудь автомобиль, и тогда над Сашиной кроватью по стене бесшумно скользило световое пятно от его фар. Пятна были разных размеров и разных оттенков желтого и двигались с различной скоростью. Когда после маминого ухода Саше не удава­лось уснуть, она, лежа под одеялом, сочиняла сказки, главными героями которых были эти пятна. У них у каждого было свое имя. Пробегая мимо Саши и исчезая в противопо­ложной стене, они отправлялись каждый по своим делам, а Саша придумывала – по ка­ким. Сегодня, похоже, было именно такое бессонное утро, но придумывать истории не хо­телось. Отвернувшись от стены, Саша смотрела, как медленно сереет за тюлевой-тюльпа­новой занавеской утро, как потихоньку становятся видны за окном столбы с проводами, по которым в дома идет электричество, и зябкое неприветливое небо за ними. Больше с кровати не было видно ничего.

Не спалось, и надо было подумать чем занять утро и весь этот день до самого вече­ра. Вечером вернется с работы мама и они пойдут на станцию, дождутся проходящего поезда и уедут в город. Они долго будут ехать: ночь и весь день и еще одну ночь и только утром приедут на огромный и шумный городской вокзал. А потом еще на автобусе и на другом автобусе – город большой, и им надо будет пересечь его весь – из одного конца в другой. Далеко и долго.

Саша вспомнила, как сидели они на соседской кухне после поездки на «обследова­ние». Пили чай. Мама рассказывала про город, интернат, врачей и воспитателей. Саша молчал. Ходил по кухне – заглядывал в печку, ворошил стрелявшие искрами дрова, по­правлял сушившиеся на веревочке носки. Несколько раз то выдвигал, то задвигал заслон­ку, регулируя на слух силу ветра в печной трубе.

Саша сидела возле стола в углу кухни, подогнув под себя коленки, возила ложкой в блюдечке с клубничным вареньем и смотрела на него. Он как будто не замечал этого, и как будто злился. Саша не понимала — почему. Мама так все замечательно рассказывала. И про то, как их встретили, и – как проводили. Про взрослых и про детей, с которыми они успели познакомиться. Саше очень хотелось, чтобы мама рассказала и про библиотеку. Так хотелось, что она даже подпрыгивала слегка на стуле. Но мама как раз про это поче­му-то не рассказывала.

А когда все рассказы были окончены, и они засобирались домой, Саша угрюмо по­мог Саше одеться, досадливо поморщился, когда мама сказала: «Ну, спокойной ночи». И сказал за весь вечер ей в ответ одну-единственную фразу:

- Иди уже, деятельница…

Глава двенадцатая

Про соседей и про Сашины сюрпризы

Саша решила, что уже можно навестить соседей. За окном окончательно рассвело, да и слышно было, что проснулись – скрипели половицы, хлопала дверь. Правда, голосов не было слышно, но мало ли почему на соседской половине молчали. Взрослые любят по­молчать просто так, потому что разговаривать не хочется.

Саша засмеялась сама с собой – вот удивятся Саша и баба Света, когда она научит­ся говорить. Приедет из города и как скажет что-нибудь. Молчала, молчала целую жизнь, а потом как приедет, как заговорит. Саша наверняка скажет что-нибудь вроде: — Ну ты да­ешь, брат-Сашка! — А потом будет смеяться и хлопать себя ладонями по бедрам и просить ее сказать еще что-нибудь. А она будет говорить и говорить, и пожалуйста, и не жалко ни­сколечко. Она расскажет все-все, о чем захочет рассказать и о чем ее попросят. А когда Саша позволит залезть на него… Он часто позволял ей это — подставлял согнутую в локте руку, Саша хваталась за нее и карабкалась на Сашу как на дерево, пока не цеплялась за ху­дую шею.

Так вот, когда Саша позволит залезть на него и она доберется до его шеи, она ска­жет тихо-тихо… Ее же научат говорить и громко и тихо тоже… Она тихо скажет, так что­бы услышал только Саша, как она скучала по нему в городе, и как ей все время хотелось с ним поговорить. Она обязательно скажет ему это, как только научится разговаривать. Ей врачи говорили, что она возможно сможет говорить как все люди, что так бывает. Бывает, что человек молчит, молчит, а потом начинает говорить как ни в чем не бывало. Они еще много чего сказали, пока обследовали Сашу. Она почти ничего из этих разговоров не поняла, поняла только что ее болезнь можно вылечить. Ну, в крайнем случае, можно научиться разговаривать как эти дети из интерната – жестами. Но это в крайнем случае. Если совсем уж не удастся вспомнить…Ведь когда-то же она разговаривала…

А мама после этого обследования стала называть ее почему-то «впечатлительная ты наша». И непонятно было – хорошо это или плохо – впечатлительная. И что вообще это значит – впечатлительная – Саша, собственно, тоже не очень хорошо понимала.

Проигнорировав оставленные мамой на спинке кровати чистые колготки, Саша на­тянула спортивные штаны, любимый, толстой вязки свитер, на веранде сунула ноги в ре­зиновые сапожки. Попрыгала возле вешалки, пытаясь сдернуть свою куртку, не вышло. За Венским тоже возвращаться не хотелось, и Саша решила, что пробежит до соседнего кры­лечка так, не замерзнет. Завернулась в мамин платок с головой и, не разнимая скрещен­ных на животе рук, спиной открыла дверь на улицу. Нечищеная всю зиму тропинка превратилась под дождем в мокрую ледяную дорожку, бежать по ней было очень скольз­ко. Саша несколько раз едва не упала, пока добралась до соседнего крыльца. Платок сле­тел с головы – чтобы удержать равновесие, Саше пришлось размахивать руками. Без сту­ка, у них так принято было — не стучать – открыла дверь с затейливой цифрой два. Двойка на двери обозначала номер квартиры. Похожая на нее единица, украшенная сердечком ве­личиной с Сашину ладошку, красовалась на двери Косачевых. Саша вырезал эти номера давно, еще когда они с Олесей Косачевой — Сашиной мамой — учились в одном классе. С тех пор цифры из некрашеного дерева потемнели и потрескались. Саша все грозился сде­лать новые, но пока у него не дошли руки.

Мама смеялась: еще не одна вечность пройдет, пока он соберется это сделать.

Саша пыталась представить себе, что такое – эта вечность, и не могла. Наверное, вечность – это очень много. Ведь ее тогда даже еще не было на свете. И Саша еще не по­бывал на войне. И поэтому не пил еще водку в кабачке. И не был нервенным. А мама была худенькой школьницей. Как на фотографиях – Саша любила их разглядывать. И ходила в школу со смешным толстым портфелем. И еще у нее была коса. Длинная русая коса. На всех фотографиях эта коса лежала на мамином плече. И почти на всех фотографиях за эти­ми плечами и этой косой маячили Сашины голова и плечи. И Сашина улыбка. Он улыбал­ся на всех фотографиях, и совсем не так, как теперь – криво, и как будто боясь разжать губы. На фотографиях он улыбался широко, немножко глуповато и очень счастливо.

С тех пор прошла вечность. Мама и Саша закончили школу. Саша побывал на вой­не. Мама обрезала косу. И родилась Саша.

И с тех пор, как она родилась, наверное, начиналась другая вечность.

Ее друга дома не было. Это Саша поняла сразу как только вошла в коридор — на ве­шалке не было его куртки.

- Захо-оди, захо-оди, — откуда-то из комнаты послышался голос Сашиной бабушки. Она разговаривала так, как будто напевала. Особенно ей нравилось напевать «о».

– Видела, как ты по-о двору-то. Как не унесло только ветром. – Баба Света показа­лась в дверном проеме. – Проходи, наливай себе чаю, самовар го-оряченький еще. А я за дровами схожу, зябко что-то в доме. Ветер что ли, выдувает все. А скорей кровушка мо-оя не греет уже. Тебе, вишь ли и на улице без куртки не хо-олодно, а мне и в дому … вся за­кутаюсь и ме-орзну.

Чай у Новиковых пили из самовара. Да не из какого-нибудь электрического, а из самого настоящего, с трубой. Труба эта начиналась внутри самовара, а другим концом вы­ставлялась в сделанную для нее дырку в окне. Топился самовар специально для этого за­готавливаемыми ольховыми щепочками и сосновыми шишками, вскипал моментально, и не было ничего более вкусного в мире, чем соседский чай.

Саша сбросила сапожки, залезла с ногами на деревянный табурет, погладила само­вар по рыжему медному боку. Горячий. В самоварной трубе посвистывал тот же ветер, ко­торый едва не свалил ее во дворе. Чай отдавал дымком.

Но где же Саша? Куда это с утра мог умчаться? И как она не услышала из-за стенки когда он ушел. Может тоже подумал, что раз она уезжает, надо пораньше справиться со своими делами, чтобы вечером быть свободным. Заказ, наверное какой-нибудь. Он иногда делает из дерева на заказ всякие красивые вещи. Вот, наверное, решил с утра отвезти, что­бы деньги получить… Может даже проводит их с мамой на станцию. А может, готовит ка­кой-нибудь сюрприз… На память… С него станется придумать что-нибудь этакое… К Но­вому году он подарил Сашиной маме годовую подписку на журнал «Козоводство», а Саше – роскошный букет хризантем, наказав скормить их Белке, когда они завянут. Ну, это, чтоб все были с подарками, и Белка тоже. Смешной такой… «Козоводством» мама теперь растапливает печь, а хризантемы до сих пор стоят в вазе, правда уже без воды – сухие. Саша не стала кормить ими Белку. Обойдется…

- А до–ождик-то, дождик… И пошел, и поше-ол…Да споркий такой. Летний прямо. Как и не март-месяц на улице будто-быть, — вернулась с охапкой дров в лыковой носилке баба Света, — …Весна… А там глядишь,- лето, оглянуться не успеешь. Огоро-одина опять пойдет…Травка-петрушка… Ты будешь домой иттить, милая, возьми там на столе тыкву. Вчера взрезала, ах хороша – мед с сахаром, до чего сладкая.

Саше тут же вспомнился жаркий летний день.

Они с мамой на огороде пололи картошку. Верней, мама полола, а Саша следила за Белкой, которой было позволено пастись в кустах смородины. Чтобы не пересекала грани­цу, козу привязали длинной веревкой к самому толстому смородинному стволику. Но на­стырной Белке все время хотелось уйти на грядки с капустой. Саша без конца вскакивала со своего одеяльца, на котором они с Маней загорали, и грозя Белке хворостинкой, воз­вращала ее на исходную позицию. И все же один раз коза исхитрилась вывернуться из своего ошейника. Не успела Саша и сообразить, что произошло, как она без предупрежде­ния рванула с места и понеслась по соседскому огороду, с особенным своим козьим удо­вольствием раскидывая копытами морковную и свекольную ботву. И Саше долго не уда­валось ее развернуть в нужном направлении.

Они носились по соседским грядкам. Мама кричала, потом, бросив тяпку, тоже присоединилась к погоне. Так и бегали втроем, пока на огороде не появился заспанный Саша в мятых тренировочных брюках. Белка в диком своем экстазе как раз проносилась мимо него, и Саша играючи схватил ее за рог, потом перехватил другой рукой под живот – поймал. Когда мама и Саша подбежали к ним, Саша с нахальной, как называла ее мама, ухмылкой поставил козу на землю и, придерживая ее одной рукой за рог, другой обнял за талию маму и сказал, что за этот подвиг ему положен орден. Но так как у «девчонок» ор­дена наверняка нет, то он согласен на поцелуй. Мама сердито вывернулась из-под его руки, и сказала: «Сашка пусть целует. Это она козу прозевала». И Саша вскарабкалась по Саше до его щеки, и приложилась к ней губами. Щека была колючая, и Саша даже расчи­халась – укололась носом.

- Нам с Сашкой не съесть, — тем временем продолжала баба Света, — ты возьми, мама каши с пшеном наварит. Белка-то до-оится?

Саша медленно кивнула, не выпуская изо рта край чашки с чаем. Когда ж это мама будет варить кашу, если они сегодня уезжают? Вечно эта баба Света ничего не помнит.

- Ну вот, с молоко-ом и сварит. Вкусная будет каша, вот увидишь. Возьми тыковку-то, не забудь.

Она возилась с печкой – выгребала вчерашний пепел в ржавое ведро, накладывала дрова – хитро, шалашиком над скомканной газетой, потом потянулась на цыпочки — открыла заслонку, с нее же сняла коробок спичек и чиркнула возле бумаги. Огонь сходу охватил дрова, в трубе заныло радостно и тоскливо одновременно. Баба Света неторопли­во подкладывала дрова в пылающее нутро печки, прицеливаясь каждым поленцем – куда бы ловчей бросить, и как будто не слышала этого воя. Саша вздохнула, встала ногами на табуретку и наполовину задвинула заслонку обратно. Потишало.

Где же Саша? День уже за полдень перевалил.

Глава тринадцатая

Про рисунок для Саши

Баба Света пристроила всю принесенную охапку дров внутрь печки, прикрыла печ­ную дверцу, смела старым веником мусор в уголок. Вздохнула: — Господи, прости мою душу грешную…

И, как будто забыв про Сашу, сгорбленная, переступила порог в комнату. Морщи­нистая темная рука задержалась на притолоке. Из комнаты донесся шепот, напевный, не­внятный. Баба Света и молилась, как будто пела.

Саша слезла с табуретки, перекрестилась сама себе, не заглядывая в комнату, где у Новиковых были иконы, и где о чем-то сейчас перед ними просила Бога Сашина бабушка. Вернула платок на голову, надо домой – собираться в дорогу. Маню вот еще придумать как от мамы спрятать. И рисунок закончить – она для Саши нарисовала их двор с двумя крылечками, березу, на которой Саша сделал для нее качели, и маленькую девочку под этой березой, рядом с качелями. В правом верхнем углу в голубом небе над двором висело ярко-желтое солнце, в траве цвели хризантемы, береза была вся в зеленых листочках, а де­вочка под ней — в красном сарафане. Все ярко и красиво, — лето, в общем. Это чтоб каждый раз, когда Саша смотрел на картину, он не грустил, вспоминая ее. Не рисовать же было снег и тоскливый дождь.

- Са-ашка–то, опять всю ночь не спал, — возникла в дверном проеме баба Света, — а утро-ом, чуть свет, понесся куда-то. Грехи мои тяжкие. За что наказанье такое?.. И воро­чается, воро-очается, как будто-быть нету на него сна никакого. Чай, война опять снилась… Во-она, побёг, как ужаленный. Чуть свет – и понесся. Жди теперя, когда при­дет. Да хоть бы не побитый еще-о…

Глава четырнадцатая

Про Сашино приключение во дворе

В обнимку с подаренной тыквой Саша добежала до своего крыльца. Ветер пах во­дорослями, раздраженно толкался то справа, то слева. То дул в лицо, а то вдруг оказывал­ся сзади. Как будто задался целью продуть Сашу насквозь.

Уже взобравшись по мокрым, черным от дождя ступенькам крыльца, Саша вдруг подумала, что надо бы посмотреть, не идет ли по улице ее сосед. А то вот она только за дверь, а он – во двор, и — разминутся. Он, конечно, потом придет к ним, проводить ее, но это ж будет только вечером, а ей хочется увидеть его сейчас. Оставив тыкву на крыльце, Саша снова сбежала по скользким ступенькам вниз, на этот раз не удержалась и с послед­ней упала на четвереньки, больно оцарапав ладони. Мамин платок тут же полетел по дво­ру, сначала легко, потом, набравшись воды из синей лужи, потяжелел и, с трудом подняв­шись по сугробу к забору, остановился, обняв штакетину и тяжело хлопая на ветру. Лезь, выручай его, елкины палки, и так уж вся мокрая да продрогшая. Полезла, делать нечего.

Снега во дворе было еще много. Как ни старались ветер и дождь, а он только чуть просел. Конечно, это был не тот снег, что в начале зимы, когда Саша таскал ее по двору на санках – белый и пушистый. И не тот, что неделю-другую назад, когда они играли в снеж­ки – тогда он был хоть и мокрый, но чистый, мягкий и легко лепился. Сегодняшний снег был грязным, закоптелым каким-то. Он спрессовался, наполовину превратился в лед и стал похож на соль, которую они с мамой летом привозили в мешке с высыхающего соле­ного озера для Белки. И все же его еще было много. Это Саша поняла сразу же, как только сошла с дорожки – снег вместе с затаившейся под ним водой хлынул в сапоги. Босым ногам и без того жарко не было, а тут…От досады Саша едва не расплакалась. Улетевший платок, ободранные ладони, и вот — нате вам, получите еще и это. Заплачешь, пожалуй. С обидой выдирая из снежного болотца хлюпающие сапоги, поднимая ноги кажется выше головы, с трудом удерживаясь чтобы не упасть, дошла-таки до забора. Но едва протянула руку и дернула край платка, ноги подломились. Как стояла, так и рухнула в сугроб. Скользко.

Сидя в мокром снегу, ослепшая от слез, дождя и обиды, Саша заплакала. Тихо и то­ненько, как собачонка дворовая скулит, когда ей холодно или голодно. Отцепляла от шта­кетины мамин платок, вытирала о предплечье неудержимые слезы, мешающие увидеть за что он цеплялся, этот противный платок, и тихонечко скулила. Такой веселенький денек выдался у девчонки.

Глава пятнадцатая

Про грехи наши, шоколадки и орехи

Саша по улице не шел. Это она потом посмотрела, когда отодрала платок от забора и смогла подняться на ноги. Вообще никого не было видно за синим весенним дождем. Пусто было на улице. Кому кроме Саши Косачевой придет в голову гулять по такой пого­де? Никому.

Дома Саша стащила с себя одежду, как смогла выжала и развесила возле печки. За­лезла к Мане под одеяло. Больно покалывало в кончиках пальцев…

Хорошо, мама не видела этот ее поход, досталось бы на орехи. Баба Света всегда говорит, что грешникам достается на орехи. Интересно, на какие? Как можно наказать че­ловека орехами? Наказать можно, отобрав что-нибудь, хоть те же орехи, а если в наказа­ние дают что-то, то какое же это наказание. Или, может, праведникам достается на шоко­лад, ну, а грешникам – на орехи. Тогда это можно счесть за наказание, хотя тоже как по­смотреть…А если грешник орехи любит больше шоколада? Или, к примеру, от шоколада у него диатез, а от орехов – нет?.. И вот еще что: кому ж тогда достаются шоколадки с орехами?..

Спросить бы обо всем этом у взрослых. У мамы, бабы Светы… Главное – у Саши, конечно. Уж он-то рассказал бы. И про шоколадки, и про орехи.

Баба Света все время вздыхает про грехи свои тяжкие. И все время просит Бога простить ее за что-то. За что, интересно? Что такого могла наделать самая добрая старуш­ка в мире, чтоб объявлять себя грешницей? И как Бог видит – наказывать кого орехами, или не надо…

А Саша не верит в Бога. Говорит, что, если бы он был – не было бы войн. И люди не убивали бы друг друга. И не придумывали бы, как еще ловчей это сделать – убить дру­гого человека. И не взрывались бы самолеты оттого, что у одних людей, летевших в этом самолете был один Бог, а у других – совсем другой. И не гибли бы дети в захваченных террористами школах и больницах. Если бы был Бог, он не позволил бы этого.

Но это он вслух только так говорит. Саша знала, что он тоже иногда просит Бога о чем-то – молится. Только молитвы у него свои, не как у бабы Светы. И глаза злыми стано­вятся.

Глава шестнадцатая

Про колготки, красивую куклу и озеро-тыкву

Когда Саша проснулась, в комнате уже был тот полумрак, который бывает, когда день превращается в вечер. Еще чуть потемнее и приедет с работы мама.

Саша! Наверняка уже дома, а она… Засоня!.. Чуть не проспала все на свете. Саша соскочила с кровати. Тут же вспомнилось, что штаны и свитер сушатся у остывшей печки и, конечно, как были мокрыми, так мокрыми и остались. А вся остальная одежда уложена с вечера мамой в чемодан. Вот и пригодились колготки, хорошо не надела их тогда, тоже бы сейчас висели на веревке мокрыми.

Колготки Саша надевать не любила. Почему-то почти всегда несмотря на ее стара­ния они оказывались одетыми задом наперед, да и просто натягивать их было невыносимо долгим и потому скучным занятием. Но сейчас выбора не было. Хочешь – не хочешь, а придется потрудиться. Саша сдернула колготки со спинки кровати, держа их на весу, при­мерилась – где тут у нас перед, где зад. Потом уселась на пол – так удобнее, примерилась еще раз. Вроде бы все правильно – пятки сзади внизу, спереди и вверху пришитый забот­ливой мамой крошечный розовый бантик, обозначавший что это перед. Теперь главное, чтобы эти противные колготины не развернулись в процессе одевания, что тоже бывало с ними, и не так уж редко.

Высунув от старания язык, Саша принялась натягивать колготки, прислушиваясь ко всем шорохам за стеной – пару раз она явственно различила мужской кашель, значит Саша точно дома. Елкины палки, ну как же она проспала его приход. А он, конечно, по тишине в их квартире решил, что никого нет дома, или даже понял, что она уснула, вот и не идет. Интересно, куда он ходил? Может, решил купить ей что-нибудь на память, вот было бы хорошо. Вот сейчас она наденет эти ужасные колготки, и – к Новиковым. А там – Саша с хитрой своей улыбочкой : «А угадай-ка, брат-Сашка, что у меня для тебя есть», и – раз! Достанет жестом фокусника из-за спины что-нибудь такое, о чем она даже и не меч­тала никогда. Какую-нибудь замечательно красивую куколку в блестящем вечернем пла­тье и сверкающей брошкой в длинных волосах. Саша видела такую куколку по телевизо­ру. Мама еще сказала тогда: «Сколько ж это она стоит, красота такая», и Саше кукла тоже понравилась, очень понравилась. Поэтому сейчас, когда она натягивала колготки и дума­ла, что купит ей Саша на память, она сразу вспомнила этот телевизионный рекламный ро­лик и эту невыносимо прекрасную куколку.

С замиранием сердца, Саша поднялась с пола, проверила на месте ли колготочные пятки-коленки – вроде бы на месте, дотянула доверху резинку, посмотрела где бантик — впереди, где ему и положено быть. Просто гора с плеч – с первого раза надеть правильно колготки. Заправила маечку, беспомощно огляделась – больше надеть было нечего. Ну да ничего, баба Света уж натопила, пожалуй, — у них тепло, а по улице – куртка ведь есть. Саша подтащила Венского к вешалке, сняла куртку – сверху на ней висела мамина «ку­файка», так назывался стеганый ватник, в котором мама ходила доить Белку. Поэтому утром Саша и не смогла снять свою куртку, что на ней висела куфайка.

Сапоги, конечно, тоже было не надеть – мокрые потому что. Саша сунула ноги в мамины. Не беда, что велики, идти недалеко. Привычно – спиной — открыла дверь. На крылечке мокла под дождем забытая в борьбе с улетевшим платком половинка тыквы. Внутри нее уже образовалось озерцо и Саша подумала, что если бы она не торопилась так увидеть Сашу, она непременно попробовала бы запустить в плавание по этому озеру каку­ю-нибудь щепочку. Тыкву можно было покачать с боку на бок и организовать таким об­разом шторм, посмотреть, как будет вести себя щепочка-кораблик. Но сейчас ей некогда было этим заняться, точно некогда, надо было бежать к Саше. Ждет ведь, наверное. Ко­нечно ждет. А она же уезжает сегодня…

Глава семнадцатая

Про кошачьи и людские повадки

Баба Света была дома одна. Сидела под образами в жарко натопленной чистенькой комнате, штопала шерстяной носок. У противоположной стены бормотал свежие новости телевизор. Саша быстренько перекрестилась на угол, в котором сидела баба Света, с недо­умением огляделась – Саши не было.

- Захо-оди, милая,- пропела баба Света, — куртку – то-о сымай. А вот на пол прямо, ничего-о, по-ол – то чистый, только что протерла, чистый, не бойся, не запачкается кур­точка. А то мне не встать, чтоб на вешалку ее повесить, а ты сама не достанешь-то-о. Ки­дай на пол. Прохо-оди.

Не боялась Саша такой ерунды, как запачканная курточка! Саша где?! Куда он про­пал, елкины палки?

Рыжий кот Тимоня потерся о ноги. Саша опустилась к нему на пол, рядом со сбро­шенной курткой, погладила. Тимоня залез повыше на руки, громко, как в трубу, заурчал, потерся одной щекой, другой. Манера у него была такая – гудеть, когда брали на руки, и тереться так, что задирались губы, и видны были клыки. Клыками этими и терся, оставляя мокрые слюнявые следы на голой Сашиной руке.

Саша как-то говорил, что все кошки так делают, даже самые большие – рыси там или тигры. Они так вроде расписываются: я тут был. И другой зверь, когда учует эту «подпись», видит и понимает ее ровно так же, как люди видят и понимают слова на забо­ре, намазанные каким-нибудь умником. Разница лишь в том, что кошачья расписка друго­го кота не обижает, она только сообщает ему: «Здесь был я, Тимоня, – рыжий кот, трех лет от роду, живу у Новиковых, за переездом, квартира вторая» — к примеру. А люди на забо­рах как раз и пишут большей частью для того, чтобы обидеть кого-то или оскорбить. Когда боятся сказать – тогда пишут. Чтобы не видел никто — ночью или как-нибудь еще незаметно.

И Саша тогда долго думала: как это – бояться что-то сказать. Ей это было непонят­но.

Глава восемнадцатая

Про то, как продолжился этот день

Приехала с работы мама. Было уже совсем темно и дождь поутих. В другой день Саше наверняка досталось бы и за мокрую одежду, и за оставленную на крыльце и раскле­ванную воробьями тыкву, и за несъеденную яичницу, и за немытую посуду, а сегодня для мамы оказалось возможным не заметить все это.

До поезда оставалось несколько часов. Пока мама готовила бутерброды в дорогу, бестолково перекладывала из чемодана в рюкзак и обратно давным-давно приготовленные вещи и занимала себя другой преддорожной суетой, Саша потерянно сидела на кровати, подтянув к груди коленки и упрятав в них подбородок, следила за мамиными перемеще­ниями по комнате злыми сухими глазами. Она не простится с Сашей. Она нарисовала ри­сунок, а дарить его на память некому – Саша не пришел. Она не придумала куда спрятать от мамы Маню с ее кроваткой. И она должна уезжать. Как же все плохо!

- Красиво,- мама заметила рисунок на столе, — я на стену повешу, хорошо?

Саша мотнула головой.

– Я не буду кнопить, попрошу Сашу Новикова, он сделает красивую рамочку, со стеклышком…

Саша отчаянно затрясла головой.

- Ну не хочешь, не буду вешать, пусть так, на столе лежит.- И повторила тише:

- Красиво.

И совсем уж тихо:

- Ты, Саш, вставай, одеваться пора. И, знаешь, что я подумала, может ты возьмешь с собой Маню – и тебе и ей не так скучно будет… Возьмешь? Так ты тогда вставай, оде­вайся, упакуй ее получше. А я пошла Белку подою, отнесу Новиковым молока да напо­мню бабе Свете, чтоб приглядела за ней пока я ездить буду.

Вот и все. Вставай, Саша, одевайся, Саша, упакуй Маню, Саша… Ехать пора, Саша…

Ехать учиться разговаривать, чтобы потом все равно молчать… Чтобы бояться по­том говорить… Потому что нечего сказать, некому сказать…

Саша подошла к столу, на котором лежала нарисованная для Саши картинка – двор, береза, солнце, цветы-хризантемы. Саша очень старалась, когда рисовала ее. Кар­тинка получилась яркой и радостной…Дарить только некому. Останется она лежать на столе, ненужная никому. А то еще догадается-таки эта мама прикнопить ее к стенке с большой своей радости, что отправила Сашу учиться разговаривать.

Глава девятнадцатая

Про синий-синий дождь и третьего Сашу

Раскрытая коробка акварельных красок лежала еще на столе, и баночка с черной водой стояла тут же. Саша не успела все это убрать, и мама каким-то образом не заметила беспорядка…

Ну что ж, дождь так дождь… Саша взяла кисточку, набрала погуще синей краски и сверху вниз по всему солнечному листу провела широкие прерывающиеся полосы – вот вам дождь. И вот еще… Много дождя. Синего весеннего дождя. Так много, что лета за ним не видно. Совсем не видно. Никто и никогда уже не увидит лета за синим дождем. Мама не увидит… И Саша тоже не увидит никогда, пусть ходит где хочет. Раз забыл, что Саша уезжает…Он забыл, точно забыл, поэтому ушел из дома на весь день…

Рисунок расплывался, синея все гуще. За набежавшими на глаза слезами Саша уже почти не видела его и все водила и водила по листу кисточкой. Макала ее то в баночку с водой, то в краску и снова рисовала дождь, в горьком своем отчаянии не видя и не слыша ничего.

На кухне поет радио – пусть поет. Дверь скрипит – пускай скрипит… На здоровье ей! Мама еще не ушла к своей любимой Белочке? Топает как мужик… Топай-топай, ма­мочка! Увидишь сейчас, как Саша рада… Как ей хочется уезжать. Оставайся на здоровье со своей Белочкой. Живи тут одна. И на здоровье, и пожалуйста. Маню она взять позволи­ла. Добрая такая… «Возьми, Саша, Маню, а то ей скучно без тебя будет»… А тебе, мамоч­ка, не скучно без Саши будет?

- Привет, брат-Сашка… Куда это мать твоя галопом поскакала? Белку доить, что ли? – В дверях стоял, зацепившись руками за верхнюю перекладину улыбающийся Саша. Улыбался он косовато и говорил медленней, чем обычно — раздумчиво. Мама называла это его состояние «синдромом станционного кабачка».

– Че-то поздновато она сегодня. – Саша покачался в проеме взад-вперед. — Я тут у вас на крыльце раздавил чего-то, че свет не включаете? – Протянул руку, пощелкал вы­ключателем, вздохнул: — Лампочка, наверное. Надо поменять… А че плачем, а, брат-Саш­ка? По случаю отъезда? – Саша исчез в темноте кухни, слышно было, как заскрипел под ним Венский – ботинки снимает. Из кухонной темноты некоторое время только и слышны были Сашино трудное сопение и скрип Венского. Потом прекратилось и то, и другое. На некоторое время установилась тишина.

– Ты не плачь, брат-Сашка, велико ли горе – в город поедешь… Потом приедешь…Лето уже будет, красота, теплота… Солнышко, опять же.

Его голос приблизился, звучал уже прямо за Сашиной спиной. Саша стояла, повер­нувшись к столу, слезы дробно падали на уничтоженный рисунок.

– Мда-а… И что это было? Похоже, что много чего было, да ничего не стало…Одна брат-Сашкина вода. А я вот, гляди чего принес. – От Саши пахло водкой и табачным дымом, и ноги его держали нетвердо. Покачивался слегка ее друг, когда Саша поверну­лась, вытирая поочередно предплечьями глаза посмотреть, что он принес. Саша наклонил­ся к ней и расстегнул куртку.

В образовавшуюся щель тут же высунулся черный мокрый носик. Саша подтолк­нул слегка рукой снизу, и вслед за носиком показались круглые, ужасно серьезные глаза и висящие вниз ушки – собачка.

- Я его на станции подобрал, выбросил кто-то. Дай, думаю, брату своему, Сашке отнесу, очень вы с ним похожи – маленькие, тощенькие оба. Он и молчит как ты, за всю дорогу не пискнул ни разу. Ты, Саш, уедешь, — он у нас пускай живет, а то мать твоя вечно на работе. А потеплеет – я ему дом во дворе сооружу, с крылечком… Когда лето уже бу­дет… Тепло и солнышко… А тут и ты, брат –Сашка, приедешь на каникулы… А он уже большой, уже команды всякие выполняет – «сидеть» там, «лежать», палку принести. Я обязательно научу его. Ты приедешь – а он тебе тапочки принесет… Представляешь, кра­сота какая …

Ты не реви, Саш…не реви, а то и мне что-то не очень… Мать твоя придет от Белки, а мы тут с тобой – в два голоса… А, ну да, ты ж в голос не умеешь… Ну, я тогда за двоих. Вот еще песик поможет… Подвоет…

Как назовем-то его, а, Саш? Давай… Джеком, или… Подожди, а полу-то он какого у нас? Вот был бы номер – назовем его Джеком, ты уедешь, а он, того…сукой окажется…ну, девочкой, то есть. А я ж без тебя и переназвать бы не смог, ты ж его хозяйка… Нет, смотри, мальчик. Ну так что, пусть будет – Джек?

Саша отрицательно замотала головой. Саша растерянно замолк.

- А как ты хочешь, а, брат-Сашка? Давай — Джим? Стихи есть такие, Есенина, ка­жется, был такой поэт: дай, Джим, на счастье лапу мне. Ну, пусть будет Джим? Лапу тебе давать будет…

Саша снова потрясла головой. С трудом разлепились вязкие после слез губы, с низ­ким звуком выдохнулся воздух: — Саа

- Что?! Сашка, брат, ты что сказала?.. Ты ведь сказала что-то, Саша… Я же слы­шал. Ты сказала – «да»? Ну повтори, Саша – «да»… Ну, давай еще раз… Как будут звать нашего пса – Джим? Саша, – Джим? Ну что ты зажмурилась, открой глаза, Сашка… Джим? Нет, не Джим? Но ты ведь сказала что-то, повтори, что ты сказала, только повто­ри…

- Саа-ша.