Теория и практика Михаила Леонидовича Светлячкова

Первое – неоценимое – правило: «Нет таких задач в жизни, которые умный и целеустремленный человек не смог бы решить самостоятельно. Если, конечно, это – умный ицелеустремленный человек»

Школьная жизнь Михаила Леонидовича Светлячкова шла ни шатко, ни валко.

Начиналась она, как и у всех людей его возраста, утром.

Утром он вставал, делал утреннюю гимнастику: прыгал пятьдесят раз на скакалке, поднимал гантели, отжимался и потом садился на «шпагат»…

А что такого?

Ему нравилось садиться на «шпагат». Потому что, во-первых, по его сведениям больше никто из ребят в школе не умел этого сделать.

То есть, это было необычно.

И, во-вторых, это было красиво…

Необычно и красиво – этих двух критериев было достаточно, чтобы истязать себя ежеутренними упражнениями.

Михаил Леонидович ценил все красивое и необычное. Поэтому приложил немалые усилия для того, чтобы развить в себе эту способность – садиться на «шпагат»…

Ну, вот. А после того, как Михаил Леонидович заканчивал свою утреннюю гимнастику, он шел в душ, а после душа завтракал.

Завтракал Михаил Леонидович обычно овсяной кашей с молоком и чаем с тостами, потому что это было полезно и… не какая-то там яичница с банальными сосисками.

А после завтрака Михаил Леонидович отправлялся в школу.

Все, как у всех, впрочем.

И, вот как-то так само собой получалось, что его жизнь делилась на школьную и внешкольную. И, так как день начинался внешкольно и заканчивался так же, само собой, получалось, что внешкольной жизни было в два раза больше, чем школьной.

Соответственно, внешкольную свою жизнь Михаил Леонидович любил в два раза сильнее, чем школьную

Чтоб не сказать, что школьную он не любил вообще.

Второе – занятное – правило: «Часто говорят «трудности жизни». Интересно, а бывают «легкости жизни»? И, если бывают, то какие они, эти самые легкости жизни?»

Увы. К восьмому классу уже можно было сказать, что школьную свою жизнь Михаил Леонидович не любил вовсе. Он потому и придумал эту зарядку по утрам с непременным в конце ее «шпагатом», что это отвлекало его от неприятных мыслей о предстоящем учебном дне. А то они, эти мысли, имели обыкновение портить настроение. А испорченное настроение, в свою очередь, портило аппетит. А испорченный аппетит порождал нехорошие ощущения во всем организме, что совсем уж заставляло отнестись с презрением к жизни.

А относиться с презрением к жизни Михаил Леонидович не мог. Он как-то однажды постановил для себя, что ему негоже относиться с презрением к жизни. Другие пусть как хотят, а ему нельзя.

Почему нельзя, Михаил Леонидович толком не мог растолковать даже самому себе. Поэтому он просто решил пока, что – нельзя, а – почему нельзя, решил, что сообразит потом. Ну, когда будет уже взрослым и полностью самостоятельным.

Что-то такое вертелось иногда у него в голове, что люди, относящиеся к жизни плохо, — это не слишком счастливые люди, но до конца эту мысль он никак не мог додумать, поэтому она так и осталась в недодуманном состоянии.

Ну, так вот. Чтобы не быть несчастливым человеком, Михаил Леонидович и придумал эту свою утреннюю гимнастику.

Читал он редко, но однажды вычитал где-то, что физические упражнения повышают… тонус… кажется, в той статье это называлось тонусом… организма. Для себя Михаил Леонидович решил, что непонятное словечко «тонус» вполне можно заменить более понятным «настроение», и вот уже полгода как каждое его утро начиналось с зарядки для хорошего настроения. А зарядка заканчивалась «шпагатом».

Потому что «шпагат» уж непременно повышал тот самый тонус.

Одним только тем фактом, что больше никто в школе из ребят не умел его сделать.

Михаил Леонидович чувствовал себя почти счастливым от понимания этого факта.

Третье – не самое приятное – правило: «Дают тебе при рождении имя, и пользуйся им, как хочешь. Нравится оно тебе или не нравится – оно твое. Другое дело, заставить окружающих ценить и имя, и человека, его носящего»

Это он сам так себя назвал – Михаил Леонидович.

Ну, то есть, он и на самом деле был по имени Михаил, а по отчеству Леонидович, но обычно людей его возраста называют просто по имени, а его вот по имени-отчеству. Потому что однажды он решил, что пора переходить на такой вариант обращения. И в один прекрасный день так и заявил всему народу: «Не Миха я, а Михаил Леонидович».

Народ поначалу опешил. Дело было на школьной переменке, а школьная переменка была еще в четвертом классе, и такое заявление было, мягко говоря, неожиданным. Но потом народ быстро привык к этой состоявшейся в их жизни неожиданности. И за Михаилом Леонидовичем накрепко закрепилось такое обращение – Михаил Леонидович. Но, правда, в несколько сокращенном варианте – Мих-Дыч, или Михдыч. Он немного подумал над тем, не унижает ли такое обращение его человеческое достоинство, решил, что – нет, не унижает, и согласился с ним. Все равно, так было много солидней, чем Миха.

Так что вот уже три года он был – Михдыч.

И если в школе, мало ли, кому-то приходило в голову уточнить в разговоре: — Кто это, Светлячков–то? – ему дружно отвечали: — Да Михдыч же!

И, если этот незнайка продолжал сомневаться в том, что он верно помнит названного человека, то кто-нибудь непременно соображал добавить: — Да, который на «шпагат» умеет садиться!

И все сомнения развеивались.

Это была почти что слава!

Четвертое – без сомнения верное – правило: «Как жаль, что жизнь не обходится без мелких неприятностей. Как здорово, что мелкие неприятности позволяют держать себя в… в этом… в тонусе»

Михдыч проделал свою гимнастику, посидел в шпагате, с удовольствием созерцая свои оттянутые в стороны босые ступни, рельефный живот и красивой формы кисти рук на полу. Потом поменял позу, и уселся по-турецки, задумчиво пялясь в залитое солнечным светом окно.

Уже несколько дней, как наступила настоящая весна. Сугробы еще портили своей накопившейся за зиму грязью вид двора, но теплое солнышко и оголтело орущие воробьи ежедневно твердили миру о том, что пришла весна. О ней же напоминали предстоящие с завтрашнего дня каникулы.

Об этом и задумался Михаил Леонидович, сидя в позе печального турецкого султана на полу свой комнаты в это весеннее солнечное утро.

Каникулы – это вообще такая штука, что всегда радует сердце школьного человека. Безусловно, мысль о них радовала и сердце Михаила Леонидовича. Но, вот же беда какая! Все же в этом несправедливом мире было и то, что огорчало это же самое сердце. Михаилу Леонидовичу вчера в резкой и нелицеприятной форме было отказано в новых роликах. Родными родителями. По причине наметившейся «тройки» по английскому.

О роликах он задумался неделю назад.

Когда закапала-затренькала по жестяному карнизу весенняя дождевая вода, неоднозначно намекая и на тепло, и на каникулы. Михаил Леонидович полез в шкаф в своей комнате и достал коробку со старыми роликами. И обнаружил, что за зиму они стали ему малы.

Вчера он снова попытался натянуть ролики на свои так не ко времени выросшие ступни, и, с огорчением понял, что – нет, не натягиваются. Категорически. И даже делают больно пальцам ног.

Огорченный, Михаил Леонидович побрел с коробкой в руках на кухню, и, не обратив внимания на то, что посреди обеденного стола стоит его школьный рюкзак в раскрытом виде, сделал родителям важное заявление:

- Мне нужны новые ролики! Эти – вот!

«Вот» заключалось в том, что большой палец правой ноги Михаила Леонидовича, на которую он минуту назад пытался натянуть ботинок, до сих пор был как будто слегка неразогнувшимся.

Михаил Леонидович озабоченно посмотрел вниз, на палец, убедительно попытался пошевелить им и всем своим видом продемонстрировал, что – нет, не получается.

Во время всех этих действий, Михаил Леонидович каким-то неведомым ему чутьем чувствовал, что на кухне меж тем было неладно. Что неладно – он не знал, но чувствовал. Ощущения его скоро прояснились. Стоило поднять голову, оторвать взгляд от изувеченного ненужным никому старьем пальца, и все стало ясным. На столе перед сидящим за ним отцом лежал его школьный дневник, открытый как раз на той странице, где расположилась издевательски огромная «двойка» по английскому языку.

«Двойке» исполнилось уже две недели, Михаил Леонидович благополучно перекрыл ее «четверкой» по контрольной и думать даже забыл об этой неприятности, но вот…

Пятое – елки-моталки – правило: «Всякая неприятность не является окончательной неприятностью. Это факт. Увы – почти неизбежный»

«Всякая неприятность не является окончательной неприятностью» — подумал Михаил Леонидович, с тоскливым холодком внутри живота ощущая, что самые неприятности, связанные с этой несчастной «двойкой» еще только начинаются.

- Что это? – Ледяным официальным тоном спросил отец Михаила Леонидовича Леонид Михайлович Светлячков. Он был потомственным военным, и ледяная официальность была у него в крови. Ну, и в голосе. Очень часто, во всяком случае.

Вообще-то, они были очень похожи – отец и сын. Оба высокие, поджарые и черноволосые. Только у Леонида Михайловича волосы были коротко стрижены и слегка серебрились на висках, а Михаил Леонидович с первого сентября не стригся и потому имел на голове немного неопрятный, но, кажется, привлекательный снопик из черных прямых волос. Он был голубоглазый брюнет, что тоже было не самым обычным сочетанием.

Михаил Леонидович поднял глаза к потолку и потерся ухом о плечо.

- Да, отец…. Я уже закрыл ее.

- Тем не менее, ты не сказал нам с мамой о том, что получил ее. В конце четверти!

«В конце четверти» было произнесено так, что Михаил Леонидович почувствовал себя невероятно убогим ничтожеством. Его отец умел так сформулировать свои мысли и произнести их таким тоном, что почувствовать себя ничтожеством было – раз плюнуть.

Михаил Леонидович почувствовал себя тем самым ничтожеством, прислушался внимательно к этому своему ощущению и решил, что пора уже ему в этой семье научиться говорить в полный голос. И он сказал. В полный голос. Что, впрочем, было ошибкой.

Он сказал в полный голос:

- Я сказал уже, что перекрыл эту несчастную «пару». Четверкой. По контрольной. И не желаю больше обсуждать это.

- Ты не сказал нам о «двойке»! – Повысил голос и отец.

- Зачем? – Также поднял свой голос Михаил Леонидович.

- Затем, что мы должны быть в курсе твоей школьной жизни!

- Зачем?

- Мы – твои родители!

- И что? – Михаил Леонидович уже даже кричал, сам не зная почему. Ему был неприятен и даже как-то унизителен его собственный крик, но он ничего не мог с собой сделать.

- То, что мы несем до определенного возраста ответственность за тебя, — в голосе отца чувствовалось удивление. – Поэтому просим… нет, требуем (на этих словах сидевшая до сих пор неподвижно мама, активно и даже как-то суетливо закивала головой)… мы требуем держать нас в курсе всех твоих подвигов.

- Подвигов…, — воинственный тон Михаила Леонидовича куда-то вдруг улетучился. – Какие уж тут подвиги. Подумаешь – «пара» по инглишу.

- Но ты не сказал нам о ней!

Михаил Леонидович уже совсем не хотел спорить об этой несчастной «двойке». Он вдруг вспомнил о той проблеме, с которой явился на кухню к родителям, и в этот момент остро ощутил свое одиночество: его не захотели выслушать. Его не смогли понять. Вместо этого затеяли глупый и бессмысленный разговор.

Ведь очевидно же, что глупый и бессмысленный.

Шестое – суровое – заключение из пятого правила: «Когда тебя не слушают – это значит, что тебя не слышат. Если тебя не слышат – это значит: ты одинок. Хоть даже и толпа народу вокруг»

«Когда тебя не слушают, то чувствуешь себя одиноким» — подумал Михаил Леонидович. И почувствовал даже обиду на родителей. И она, эта обида, заставила резко поднять и опустить его руку, развернуться и уйти с кухни.

За ним никто не последовал. Вчера он в одиночестве ушел с оккупированной родителями кухни.

И вот поэтому сегодняшним утром он сидел по-турецки на полу своей комнаты и задумчиво щурился в солнечное окошко.

Новые ролики ему не светили, как светило это солнышко. И по английскому в четверти вышла почему-то «тройка». И из-за этих капризов фортуны настроение Михаила Леонидовича было весьма неважным. Несмотря на отлично получившийся «шпагат» и последний учебный день третьей четверти.

На завтрак вместо привычной каши ему были оставлены вареные яйца. Михаил Леонидович терпеть не мог ни яиц, ни яичниц, поэтому, брезгливо сморщившись, искрошил свой завтрак в унитаз.

- Пойду в школу голодным, — сообщил он унитазу, вдавливая внутрь бачка кнопку слива воды. – Ну и пусть!

Унитаз, утробно зарычав своим бачком, поглотил яичную крошку и, похоже, согласился с Михаилом Леонидовичем.

- Теперь у тебя есть настоящий друг, который никогда не выдаст твоих тайн, — с грустью сообщил самому себе Михаил Леонидович и с треском закрыл унитаз крышкой, добавив: – Тем более, если эти тайны до поры до времени сидели где-то у тебя внутри.

Чай он не стал пить принципиально. И также принципиально решил не прогуливать последний учебный день, несмотря на ужасный голод и редчайшую несправедливость окружавших его людей.

Седьмое – несколько утешающее – правило: «Если к тебе несправедливы, сделай вид, что ты не замечаешь этой несправедливости»

- Я не буду думать, будто они меня обидели! – заявил Михаил Леонидович своему рюкзаку, заталкивая в него учебник английского. – Я буду думать, что они не правы. Да! Мои родители неправы! А деньги на ролики они все равно мне дадут. Или я раздобуду их сам. Любым способом! Найду какой-нибудь способ. Не может такого быть, чтобы не нашел.

От этой мысли Михаилу Леонидовичу сразу стало много легче, и в школу он шел уже улыбаясь. Несмотря на то, что желудок его в бравом ритме играл похоронный марш.

В школу он пришел, как всегда, за пять минут до звонка на первый урок. Мелкие неприятности не могли сказаться на его раз и навсегда заведенном распорядке жизни! Повесил в гардероб куртку, переобулся в любимые кроссовки.

Первым уроком был тот самый злополучный английский язык, поэтому Михаил Леонидович чувствовал некоторый дискомфорт внутри своей головы. Голова решила вдруг, что лучше будет пересидеть урок в раздевалке, чтобы не видеться с Маргаритой Ивановной — учительницей. Это именно ее стараниями у него в четверти впервые в жизни обозначилась «тройка». И он был зол на нее за это. Как ему казалось – имел право злиться. А значит, чтобы не усиливать эту злость, мог не пойти на урок.

Михаил Леонидович обдумал эту мысль и отбросил ее подальше.

… Вот так, брезгливо, двумя пальцами взял и отбросил, как грязную салфетку…. Равнодушным взором проследив за траекторией ее падения.

Такие мысли были не вправе появляться в его голове и тем более не вправе руководить его поступками.

Восьмое – мужественное – правило: «Малодушные мыслишки не вправе руководить моей жизнью!»

Даже гордость за себя зажглась синим огоньком где-то внутри грудной клетки Михаила Леонидовича, когда он вывел эту формулу.

С этой гордостью за себя самого внутри себя самого он и вошел в класс.

Маргарита Ивановна была не только обычной учительницей английского языка. Она еще и «осуществляла классное руководство» в восьмом «б» классе. А Михаил Леонидович в том самом восьмом «б» учился. Так что молоденькая и вечно растерянная Маргарита Ивановна была его классной руководительницей.

Ее постоянное состояние растерянности уже стало предметом не всегда добродушных издевок среди одноклассников Михаила Леонидовича. Бывало, что и до слез доводили вчерашнюю студентку, а ныне школьную учительницу.

Кличку ей дали не шибко оригинальную – Маргоша. Напоминавшая мультяшную ворону-растеряшу, она вполне ей соответствовала. Такая же щуплая, черненькая, с длинным острым носиком и всегда растрепанная.

Михаилу Леонидовичу она не понравилась сразу. Но он давно научил себя относиться снисходительно к людским слабостям, поэтому, подумав, решил, что не стоит напрягаться. Если человек глуп и растерян по жизни, то это его – человека – проблемы. Можно только посочувствовать. Поэтому он постановил для себя относиться к классной сочувственно.

Маргоше это, по всей видимости, не понравилось, и едва ли не с первого дня ее присутствия в роли классного руководителя в его жизни, у них начались стычки, изредка перераставшие в легкой степени скандалы.

Справедливости ради надо сказать, что Маргоша всегда стремилась уладить конфликты «внутри коллектива», без вызова родителей, записей в дневнике и прочей ерунды, присущей воспитательным методикам других учителей. Чем слегка приподняла себя в глазах Михаила Леонидовича.

Но она всегда для этих разборок собирала классное собрание, на котором много и нервно говорила, часто не по существу дела. Чем в глазах Михаила Леонидовича себя уронила.

Еще она курила. Причем делала это, как школьница, прячась от других учителей и, конечно, от ребят. Поспешно вытянув в несколько быстрых затяжек где-нибудь за школьным спортзалом, сигарету, она заедала свой проступок мятной жвачкой, отчего запах изо рта не только не слабел, но даже делался более явственным. И с этим запахом являлась на урок, искренне и растерянно недоумевая про себя, почему морщат носы школьники.

Михаил Леонидович принципиально не курил. И курящих девушек и женщин также принципиально не любил. Так что и это тоже добавляло его нелюбви к Маргоше.

Девятое – принципиальное – правило: «Если человек курит для того, чтобы выделиться, то это выдает его глупость. Поэтому в обществе, где курят все поголовно, чтобы выделиться, нужно игнорировать сигарету»

Нынешним безрадостным утром Михаил Леонидович учуял запах своей классной руководительницы еще в коридоре перед кабинетом английского.

Брезгливо поморщившись, он потянул дверь класса за ручку, внутренне готовясь к предстоящему неприятному диалогу с Маргошей. В конце концов, она была виновницей его первой в жизни «тройки» в четверти. И с этим нужно было как-то разбираться.

В классе стоял обычный гвалт. Кто-то перебрасывался на манер пионербола каким-то учебником, кто-то пилил ногти, девчонки что-то обсуждали с обычным своим визгом, классный сумасшедший Венька Егоров скрипел пальцем по оконному стеклу.

Венька был картавящим субъектом, и свою собственную фамилию произносил «Еголов». Поэтому его все так и называли – Еголов.

- Привет, Михдыч! – Радостно приветствовал вошедшего Михаила Леонидовича Ромашка Калашников — коренастый блондин с дредами из светлых волос, числившийся где-то в загашниках памяти Михаила Леонидовича как неблизкий друг. – Чего уныл, как дохлый рак?

Ромашка любил неожиданные и не всегда понятные сравнения.

Михаил Леонидович снова поморщился, отметив про себя, что классной руководительницы, несмотря на запах, в классе нет.

Зато в классе была Таня Соболевская.

Наверное, в каждом классе есть свои соболевские тани. Это такие девочки, что портят жизнь всему классу и особенно симпатичным парням по отдельности.

Михаилу Леонидовичу Таня портила жизнь регулярно. Тем что была… ммм … слегка полноватой, досадно неряшливой и при этом оказывала ему явные и недвусмысленные знаки своего девичьего внимания.

Этими знаками она иногда доводила его до внутренней дрожи. И если бы он не воспитывал себя в духе лояльности ко всему человечеству, Тане уже не раз бы в ее растрепанной жизни пришлось бы худо.

Кокетливым движением головы отбросив со лба челку из неприлично грязных волос, Таня запанибратски спросила Михаила Леонидовича:

- В Таллин едешь?

Она была не слишком многословной и обращалась к людям… без собственно обращения. То есть, без имени.

Михаил Леонидович остолбенел. С этим вчерашним родительско-детским конфликтом по поводу давнишней «двойки», он совсем забыл главное.

Он забыл, что накануне Маргоша радостно сообщила всему классу о том, что для них имеется прекрасная возможность на каникулах посетить древний и прекрасный город Таллин – столицу соседнего государства Эстонии. И что те, кто пожелает поехать на трехдневную автобусную экскурсию с гостиницей и ночной дискотекой на пароме должны завтра же – сегодня, то есть – сдать необходимую сумму.

Собственно, памятуя об этой экскурсии, Михаил Леонидович и полез вчера в шкаф за роликами. Ему представилось совершенно невозможным ехать в Таллин без роликов. Но вот вышло так, как вышло. Из-за глупых и беспочвенных родительских претензий он остался не только без роликов, но и без экскурсии.

- Едешь? – утвердительно переспросил его Ромашка Калашников. – Не может быть, что не едешь! Ты чо?!

Таня с презрительной задумчивостью накручивала на указательный палец правой руки свою челку и смотрела прямо в глаза Михаилу Леонидовичу, ожидая ответа.

- Еду, — угрюмо ответил Ромашке Михаил Леонидович, старательно игнорируя Танин взгляд. – Только деньги забыл принести.

Таня всплеснула руками и осуждающе покачала головой.

- А-а! – протянул Ромашка. – Тогда, Михдыч, ты не едешь, смею тебя в этом уверить. Только что приходила Маргоша и истерила, что те, кто не сдаст сегодня до третьего урока, не поедут.

- Значит, сдам, — пробурчал, усаживаясь на свое место, Михаил Леонидович. – Не вопрос.

Хотя, конечно, это был вопрос. И еще какой! Не поехать ему не хотелось. Очень не хотелось! Но как выкрутиться и где взять эти несчастные деньги, он совершенно не знал.

- Прикинь, — назойливый Ромашка уселся краем своих джинсов – классные, кстати, у него были джинсы! – на угол его стола. С другой стороны стола прислонилась Таня. – К нам в класс кого-то новенького дают, Маргоша истерила. В последний день четверти! Она истерит, что не знает, как ему выводить четвертные оценки.

Ромашка глупо заржал, закидывая назад гривастую белокурую голову.

- Что ты все «истерит», да «истерит», — разозлился Михаил Леонидович. — Идиотское какое-то слово. Таня!

Таня отшатнулась от его стола, и отошла, заносчиво подняв к потолку подбородок.

- Да? А мне – ничо, нравится. – Ромашка снова заржал. – Ты просто сегодня не в духах, друже.

И он фамильярно потрепал Михаила Леонидовича по плечу.

Михаил Леонидович раздраженно вывернул свое плечо из-под его руки и отвернулся.

Людской идиотизм его всегда раздражал.

Эта Таня еще! Раскачивать своим весом его стол! Дождется когда-нибудь!

В коридоре громко и требовательно прозвенело. Начался последний перед весенними каникулами школьный день.

Десятое – простое и жизненное – правило: «У любой проблемы есть решение. Нужно только его найти»

Это простое жизненное правило Михаил Леонидович усвоил едва ли не в первом классе. И с тех самых пор нашел немало доказательств этой нехитрой жизненной теоремы.

Не могло быть, чтобы именно сегодня такое доказательство не нашлось.

Маргоша запаздывала, давая ему фору во времени для обдумывания. Но обдумывалось плохо. Мешали привычный шум в классе, бубнящий что-то о превосходных возможностях поездки в Таллин Ромашка, развязавшийся шнурок на кроссовке. Да все мешало! Таня еще. Ее присутствие за его спиной он ощущал кожей просто.

Такой был невозможный день, когда ему мешало все.

Даже то, что Маргоша опаздывала, мешало тоже.

Уже давно затих шум в коридоре. Уже десять раз кто-то выглянул в коридор и, вернувшись, радостно сообщил: — Нету!

Уже пошли летать над рядами столов рюкзаки. И уже два раза Венькой Егоровым был задан обычный в таких ситуациях вопрос:

- Ну, что, пошли, штоле, в киноху?

И дважды добросовестным старостой Иркой Рамазановой ему был дан грубый ответ:

- Сидеть, Еголов! Киноха ему!

А классная все не шла, и урок все не начинался. И не находился ответ на вопрос, где взять срочно денег на поездку.

Михаил Леонидович уже было решил, что ему действительно стоит прогулять английский и попробовать сгонять на другой конец города к бабушке.

Бабушка работала главбухом и могла бы помочь деньгами. Другое дело, что она принципиально не стремилась никому помогать деньгами. Главбухи, они любят считать деньги – свои и чужие — и планировать свои и чужие расходы. Бабушка Михаила Леонидовича была главбухом в третьем поколении Светлячковых и нарушить дебет с кредитом для нее было равносильно болезни. Но все же иногда уболтать ее было возможным.

Михаил Леонидович покрутил в руках мобильник. Звонить по ерунде на работу бабушка категорически запрещала. Да случай-то был никакой не ерундой, случай был экстренный, и Михаил Леонидович решился.

Но только он нашел в электронной телефонной книге бабушкин номер, как противно взвизгнула входная дверь, и в класс вбежала Маргоша.

- Прошу, прошу, прошу прощения, — затараторила с порога она, поправляя на ходу растрепанные волосы, и глядя куда-то мимо всех. – Я опоздала не по своей вине. Совсем-совсем не по своей! Просто у вас с сегодняшнего дня будет учиться новенький… я бы даже сказала – новенькая…. Очень-очень-очень милая девочка. Очень-очень милая!

Мужская половина класса одобрительно зашумела.

- Она сейчас с родителями у директора, придет буквально с минуты на минуту. Егоров!.. Я прошу принять человека… Егоров!!! …достойно, так чтобы у него… у нее, то есть, икскьюзми,… создалось благоприятное впечатление о классе. Егоров!

- А чо Еголов?! – откликнулся обидевшийся на всех за то, что не сбежали в кино, Венька. – Чуть чего, все подляд – Еголов, Еголов. Как будто кломе Еголова в классе и нету никого.

- Я обращаюсь к тебе, потому что ты сидишь, развалился, стул, того гляди, сломаешь. Не качайся, пожалуйста, Вениамин! Сядь ровненько!

- Чего ловненько, — бубнил, шмыгая носом, Венька. – Еголов, да Еголов! Как будто кломе меня в классе…

- Замолчи! – Взвизгнула Маргоша.

За спиной Михаила Леонидовича ойкнула Таня Соболевская.

Истерит – вспомнилось Михаилу Леонидовичу.

- А чего?! – Тоже повысил голос Венька.

Классная в раздражении пробежала к своему столу и хлопнула на него свою неизменную черную сумку с потрескавшимися ручками из черного кожзаменителя. Сумка приложилась о стол с превосходным чавкающим – «блы-ымц» — звуком. Из нее вылетел классный журнал, пара тетрадок, ручка, еще какая-то мелочь, и все это последовательно попадало под стол, звуча разнообразно и поднимая с пола пыль.

Одиннадцатое – нерушимое – правило: «Если твой день начинается с падения, то падением он и продолжится. И даже закончится, вернее всего, тем же самым падением»

Михаил Леонидович давно заметил эту странную закономерность: все обстоятельства в жизни обычно объединяются в группы по дням. Ну, например, если первый светофор на твоем пути в школу горел красным, то, к бабке не ходи, — красным гореть будут и остальные. В особенности, если по какому-то недоразумению ты опаздываешь на занятия.

Если ты пошел погулять, и в лифте встретил соседа с собакой, то, как пить дать, возвращаясь с прогулки, ты в том же лифте встретишь еще какого-нибудь соседа с какой-нибудь живностью.

Если в начальной школе в вашем классе сменилось четыре «первые» учительницы, то в старших классах классные руководительницы также будут меняться каждый год.

Ну, и так далее.

Михаил Леонидович называл еще этот закон «Законом повторения падения».

Согласно этому закону, Михаил Леонидович мог поручиться, что сумка у Маргоши сегодня уже летала. И, возможно, не раз. Потому что классная закатила глаза под брови и медленно-медленно, всем своим видом негодуя на превратности судьбы, опустилась на учительский стул.

- Светлячков, подними пожалуйста, — едва слышно, все так же с заведенными под брови зрачками, проговорила она.

Михаил Леонидович сидел за ближайшим к учительскому столом. Поэтому не удивился просьбе. Другое дело, что у него тоже были неважные жизненные обстоятельства. И настроение лезть под стол отсутствовало.

В другой какой день он бы так и сказал Маргоше. Но сегодня он вспомнил про «тройку», всплывшую в четвертных оценках, и промолчал.

И молча полез под стол. Поднимать разбросанное содержимое Маргошиной сумки.

Поднял классный журнал, тетради, ручку и карандаш, губную помаду, и уже хотел вылезать из-под стола, как вдруг увидел оранжево-красную бумажку.

Пятитысячная купюра, сложенная вдвое, вероятно тоже выпала из Маргошиной сумки. И ее, несомненно, следовало вернуть владелице. Но Михаил Леонидович даже и подумать не успел, как его собственные руки быстренько свернули бумажку еще раз и сунули ее в задний карман джинсов.

Двенадцатое – верное – правило: «Иногда решение проблемы бывает неожиданным. Иногда – ожидаемым. Но любое решение проблемы – это освобождение от проблемы. Верно же?»

Михаил Леонидович вылез из-под стола и спокойно положил все найденное на полу на стол Маргоше. Та сидела, откинувшись на спинку стула, и устало следила за его манипуляциями.

В классе равномерно нарастал бездеятельный шум.

- Ты поедешь в Таллин, Светлячков? – спросила Маргоша, когда он завершил горку из найденных вещей губной помадой. – Если едешь, нужно до одиннадцати, то есть до начала третьего урока, сдать пять тысяч рублей. Только предупреди родителей, что с собой нужно будет взять еще примерно столько же. Спасибо!

Она указала подбородком на холмик из журнала, тетрадок, карандашей и прочей дребедени, извлеченной им из-под стола.

- Пожалуйста, — ответил слегка охрипшим голосом Михаил Леонидович и поправил норовивший скатиться тюбик губной помады. – Да, я поеду в Таллин.

И с этими словами он вытащил из заднего кармана джинсов и положил перед Маргошей свернутую купюру. Подумал и, аккуратно развернув ее, придавил ладонью:

- Вот. Пять тысяч рублей.

- Отлично!

Маргоша сунула деньги куда-то в недра своей сумки, достала оттуда же свернутый вдвое листок бумаги в клеточку и сосредоточенно посмотрела в него, готовясь, видимо, вписать фамилию Михаила Леонидовича в список учеников, сдавших деньги на поездку.

В этот самый момент снова взвизгнула входная дверь, и в класс вошли двое — высокий мужчина средних лет и с ним девушка, удивительно на него похожая. И, хотя было совершенно очевидным то, что это – новенькая со своим отцом, Михаил Леонидович в первую минуту не мог справиться с ощущением, что эти двое ошиблись дверью. Девушка выглядела явно старше, чем любая из девчонок в классе.

А уж таких красивых….

Таких красивых Михаил Леонидович не видел вообще никогда.

Тринадцатое – неожиданное – правило: «Всю свою историю человечество спорит о влиянии красоты на сознание и подсознание. Бесспорным является то, что красота, несомненно, оказывает влияние на сознание и подсознание»

Мир как будто погрузился под воду. Вместе с ошалевшим и внезапно забывшим вдруг про свою исключительность Михаилом Леонидовичем.

В этом потонувшем мире абсолютно бесшумно мужчина и девушка подошли к учительскому столу и встали там плечо к плечу. Маргоша вскочила навстречу к ним, роняя, разумеется, свой стул. Весь класс повернул в сторону входной двери свои головы, кто-то за его спиной даже, кажется, вскочил, так же, как Маргоша, роняя стул…. Наверное, это была нелепая Таня. Или Ромашка. Что с его стороны тоже было довольно нелепо.

Михаил Леонидович ощущал, что он оглох и тонет. Еще секунда, и от глубины погружения в прозрачную, булькающую воду совсем остановится дыхание. Его и так уже не хватало, дыхания. Зато сердца стало как-то слишком много, оно стучало и пульсировало во всем ослабевшем теле Михаила Леонидовича.

Мужчина и девушка подошли к учительскому столу, и Маргоша обратилась к классу с речью. Михаил Леонидович почти не слышал ее, но догадывался, конечно, что классная знакомит всех с новенькой ученицей. Он попробовал стряхнуть тишину с ушей, и потряс головой. В этот момент девушка повернула к нему лицо и улыбнулась, прямо и приветливо глядя ему в глаза.

- … Федор Ильич военный, только что вернулся вместе с семьей из служебной командировки за границу, поэтому Леночка пришла к нам в школу так… ммм… с таким опозданием. Но мы рады ей, конечно же, и надеемся, что… и я надеюсь, что вы, ребята, примете Леночку в ваш дружный коллектив, и примете с радостью… потому что… потому что… ну, в общем…

Михаил Леонидович к концу Маргошиной речи уже обрел слух, хотя в момент его обретения ему показалось, что классная вот-вот перейдет на английский, настолько она запуталась в русском.

Значит, Леночка.

У Леночки были русые длинные волосы, стянутые сзади ниже шеи в свободный узел, и прозрачные зеленые глаза под тонкими, дугой, бровями. Нежный румянец выдавал смущение, но весь ее облик говорил о прямоте и твердости ее натуры. Леночка гордо держала голову на длинной, тонкой шее и, по всей видимости, имела привычку смотреть прямо в глаза. Всем.

После того, как она оглянулась на Михаила Леонидовича, на его нервное встряхивание головой, она повернулась к Маргоше, и с улыбкой взглянула на нее. Потом снова повернулась в его сторону, потому что Ромашка Калашников, сидевший сзади Михаила Леонидовича, перегнулся через свой стол и с жеребячьим хмыканьем потряс его за рукав:

- Вот это да! Ты понял, Михдыч?! Вот это да-а…

«Вот это да!» — подумал про себя и Михаил Леонидович. Стряхнул с рукава Ромашкину руку и убрал с соседнего, свободного стула свой рюкзак. Абсолютно машинально.

- Правильно, Светлячков! – непонятно чему обрадовалась Маргоша. – Леночка, садись рядом с Мишей. Тебе понравится это соседство. Миша у нас интеллектуал и очень интеллигентный мальчик. Очень воспитанный мальчик!

Она повернулась к Леночкину отцу:

- Вашу дочь не обидят, Федор Ильич! Она попала в надежные руки. Вы даже не сомневайтесь, все будет очень хорошо! У нас очень дружный… эээ… коллектив… Ну, то есть, ребята очень дружные, я хотела сказать.

- Да я, в общем-то, и не сомневался, — немного напряженно улыбнулся Леночкин отец, глядя с высоты своих двух метров на мелкую, суетящуюся Маргошу, как цапля на лягушку. – Нам с Леночкой обычно везет на хорошие, дружные коллективы.

Закон повторения падения, только в лучшую сторону, видимо, работал и для них.

- Ну, — бодро потерла ладонь о ладонь Маргоша. – У нас, извините, урок…

Она выжидательно посмотрела на Леночкиного папу. Как лягушка на цаплю — снизу вверх. Федор Ильич развел руками, дескать – не буду вам мешать, ухожу, ухожу, но тут Маргоша спохватилась:

- Ох! Едва не забыла! Мы на каникулах собираемся в поездку. В древний и прекрасный Таллин. Автобусные экскурсии, дискотека на пароме…. То, се…. Знаете, очень интересная программа…. Если вы хотите, чтобы Леночка поехала со всеми, нужно сегодня сдать пять тысяч рублей.

Леночкин папа снова развел руками:

- Да, как-то…. Я бы, может, и хотел…. Но…. Не знаю даже. Да, и денег нет с собой, разумеется…. Не знаю даже!..

- О-о! Это не беспокойтесь! Вы только решите, едете вы или нет, а деньги я внесу за вас. Я, знаете ли, только вчера получила зарплату, и мне, поверьте, будет совсем не накладно…. Так что вы только решите…. Только скажите…. А деньги потом отдадите! Это — не вопрос! Совершенно не вопрос! – Маргоша так жестикулировала, что, казалось — создавала ветер в классе.

- Хорошо, — улыбнулся Леночкин отец. – Жена ждет меня возле школы в машине, мы сейчас быстренько обсудим с ней это дело, и на перемене я приду, скажу вам наше решение.

- Хорошо! Хо-ро-шо! – Запела Маргоша, разводя руки от груди в стороны со всем своим гостеприимством. – На перемене – это вполне приемлемый вариант. Ждем! Ждем вашего решения.

Последние слова она договаривала уже в спину Федору Ильичу. В дверях он обернулся, проговорил:

- Ну, не буду вам мешать, учитесь.

И вышел в коридор.

Четырнадцатое – слегка удручающее – правило: «Когда человеку плохо, когда он теряется, то он имеет право ждать помощи от кого-то более сильного или более знающего. Или… не имеет?»

Михаил Леонидович редко бывал растерян.

Но сегодня был как раз такой случай.

Он растерялся, и совершенно не знал, как выйти из этого угнетающего до телесного озноба состояния.

Последний раз он так терялся в далеком и сопливом детстве.

Тогда в его жизни появился первый враг. Этот враг был на голову выше него, имел на этой самой голове огненно-рыжие растрепанные волосы и гнусно картавил. Врага звали Веня Егоров.

Они ходили в одну группу детского сада. И Веня повадился поколачивать его. Просто вылавливал на прогулке, обычно за кустами сладко пахнущего жасмина и принимался тузить. Потом приказывал не жаловаться старшим и отпускал, бдительно следя, чтобы Михаил Леонидович не бежал сразу к воспитательнице.

Михаил Леонидович шел, размазывая по лицу слезы и сопли, в какую-нибудь песочницу, садился там среди девчачьих куличей и обдумывал, как ему искоренить это зло из своей жизни.

Строил самые различные планы мести: от тайной кляузы воспитательнице до опрокинутого на Венины рыжие лохмы супа. Но не додумался ни до чего более, кроме как пожаловаться-таки отцу. Леонид Михайлович сходил с недружественным визитом к Егоровым, жившим в соседнем подъезде, и Венька от Михаила Леонидовича отстал. Только издали взял привычку кулаком грозиться.

С той самой своей зеленой поры Михаил Леонидович ненавидел и Веньку, и душистый жасмин. Ну, и свою слабость, когда она появлялась вдруг в его жизни. Как напоминание об его унижении.

Сегодня, впервые за многие-многие тыщи прожитых лет, Михаил Леонидович был растерян.

И чувствовал себя внезапно ослабевшим титаном, на которого вдруг тяжким гнетом надавила проблема.

И как ее сбросить со своих плеч, он не знал.

Пятнадцатое – озадачивающее – правило: «Иногда то, чего всегда ждешь, то, что доставляет самое большое удовольствие, вдруг оказывается тяжелым и ненужным. И причина таких перемен бывает до смешного ничтожной»

Звонок на перемену раздался вдруг и совершенно не к месту.

Маргоша, только что приступившая к новенькой с сакраментальным: «Вот из ёр нэйм?» даже вздрогнула – до того неожиданным был этот школьный призыв к свободе.

- Лена, — смеясь, ответила на ее вопрос соседка Михаила Леонидовича. – Май нэйм из Лена Феллер.

Маргоша радостно захлопала в ладоши, как будто ей сообщили нечто совершенно удивительное и прекрасное, повернулась, как школьница, на каблуках, и обратилась к классу:

- Итак, друзья! Нашу новую одноклассницу зовут Елена Феллер! Прошу любить и жаловать! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не расходитесь! Я прошу – не расходитесь, давайте обсудим вкратце предстоящую поездку.

- Маргарита Ивановна! У нас физкультура! – Вмешалась Ира Рамазанова. — Переодеваться еще.

- Буквально минута! – У Маргоши было странное, истерично-приподнятое настроение. – Поднимите руки те, кто точно едет и сдаст сегодня деньги на поездку. Раз, два, три… Егоров, мне непонятно, ты поднял руку или нет?

- Не поднял, — пробурчал, проходя мимо Михаила Леонидовича, Венька. – Пускай дулаки едут в этот гнусный Таллин.

- Почему он грустный? — изумилась Маргоша. – Да, это очень спокойный, умиротворенный город, но назвать его грустным – стилистически неправильно. С точки зрения русского языка…

Она проводила удивленным взглядом направлявшегося к двери Веньку.

- Егоров!

Венька демонстративно уперся в закрытую дверь рыжим чубом, потом резким рывком оторвался от нее и повернулся к Маргоше:

- Я не сказал – глустный. Я сказал – гнусный! Две большие лазницы! Я не поеду! У сталиков денег нет. Я не поеду и я пошел на физкультулу. А вы тут… как хотите вообще!

За спиной Михаила Леонидовича громко засмеялся Ромашка Калашников. Ему завторили девчонки, и звонче всех Леночка Феллер.

Эту девушку, похоже, совершенно не смущало ее положение нового человека в незнакомом коллективе. И это обстоятельство очень нравилось Михаилу Леонидовичу. Он не мог ясно сформулировать, почему нравилось, но что-то в душе его просто ликовало от такого Леночкиного поведения.

Хотя во всем остальном жизнь растеряла радугу красок, став черно-белой. Причем, с уклоном в черное.

Потому что сущая ерунда – одна бумажка, так не вовремя подвернувшаяся под его руку, вдруг испортила все. Михаил Леонидович сейчас отдал бы половину своей юной, цветущей жизни за возможность вернуть тот момент, когда он вылез из-под стола и положил перед Маргошей якобы свои пять тысяч.

Еще и ладонью придавил…

Шестнадцатое – фатальное почти что — правило:«Несправедливость жизни состоит еще и в том, что нет никакой возможности отмотать время назад, чтобы исправить ту ошибку, которую совершил»

Венька вышел, и Маргоша, проводив его глазами, снова обратилась к классу с просьбой поднять руки желающим поехать в Таллин.

Как во сне, Михаил Леонидович поднял свою руку, краем глаза заметив похожее движение справа от себя – Леночка Феллер тоже подняла руку.

Маргоша пересчитала всех и с заискивающей какой-то улыбкой посмотрела на Леночку.

- Ты уверена, что поедешь? Папа еще не дал свое «добро».

- Он сейчас придет и даст его, — Леночка хозяйским движением поправила накренившуюся стопку тетрадей на учительском столе и улыбнулась глядевшему на нее искоса Михаилу Леонидовичу.

И, как будто отвечая на ее слова, дверь класса коротко взвизгнула, и в проеме показалась голова Федора Ильича.

- Я не опоздал? – Он почему-то сконфуженно улыбался.

Михаил Леонидович зажмурился – до того гулко и часто забилось в груди его сердце. Так гулко и часто, что казалось – выскочит. Ничего более в жизни он не хотел так, как хотел сейчас, чтобы Федор Ильич сказал: «Знаете, мы решили, что Леночка не поедет в Таллин»…

Тогда Маргоша не полезет в свою сумку и не хватится прямо сейчас пропавшей пятитысячной бумажки.

… Или он все же ничего более не хотел так, как хотел сейчас, чтобы Леночкин папа сказал: «Знаете, мы посовещались, и решили, что Леночка должна поехать в Таллин»….

Тогда у него будет возможность быть три дня рядом с Леной.

Он совершенно запутался. Он не знал, чего он сейчас хотел более – чтобы Леночка поехала с ними, и тогда у него открылась бы прекрасная перспектива провести с ней целых три дня… дискотека на пароме… он так здорово умел делать фризы – движения нижнего брейка… многие из них были недоступны никому другому. И заканчивал обычно свой танец шпагатом, что всегда срывало аплодисменты. Было бы неплохо, если бы эта красивая новенькая увидела все это….

Но… Если Маргоша сейчас откроет свой кошелек…

Это «но» мешало вообще понять, что ему было сейчас нужно. Он даже не мог сформулировать отчетливо для себя – в чем состояло это «но».

- Мы решили, что Лена может поехать, — как сквозь толщу воды услышал Михаил Леонидович свой приговор, и понял, что с этой секунды его жизнь приобрела новое качество. И продолжится она – его жизнь – уже в другом каком-то измерении.

- Отлично, отлично! – Засуетилась над своей сумкой Маргоша. – Сейчас я впишу вас. Где-то у меня был список. Сейчас, сейчас…. Ребята, можете идти на физкультуру. Быстрей, быстрей, а то не успеете переодеться. А я… сейчас… запишу…

В классе поднялся привычный для перемены шум – с грохотом отодвигаемых стульев, щелканьем замков на рюкзаках, разговорами и смехом.

Мимо стола Михаила Леонидовича потек к выходу народ, а он никак не мог справиться с карабином на рюкзачной лямке.

Зачем-то ему именно сейчас потребовалось перестегнуть этот несчастный карабин.

Семнадцатое – выстраданное – правило: «Не откладывай трудный разговор на потом. От времени он становится еще труднее»

- Миша, что у тебя случилось? — участливо и нетерпеливо спросила его классная. – Ты какой-то сегодня немножко… дерганый. Ну, то есть, я хотела сказать – нервничаешь отчего-то.

Обычно Маргоша не лезла в душу. Ругать ругала, отчитывать – сколько угодно. И даже, если когда-нибудь объявляла разговор «по душам», то этот самый разговор по душам всегда сводился к обсуждению поведения вообще или какого-либо проступка в частности.

- Ничего, — буркнул Михаил Леонидович. Резко, сдирая ноготь, дернул заупрямившийся карабин и выскочил из класса.

В спину – чувствовал – с недоумением смотрели три пары глаз.

Путь в спортзал лежал мимо туалетов.

Михаил Леонидович забежал внутрь мужского туалета и остановился в предбаннике, возле раковин с зеркалами.

В коридоре нервно трещал звонок.

- Растрезвонился звонок, — сказал вслух Михаил Леонидович, хмуро глядя на свое отражение в зеркале. – Растрезвонился звонок, деток кличет на урок. Детки быстро побежали, чтоб их «двойки» не поймали. А поймали их «пятерки», у «пятерок» ножки тонки….

Он и стихи мог сочинять, этот Михаил Леонидович! Только вечно эти стихи были без какого-то вразумительного окончания. Но от субъекта с растерянными, жалкими глазами в зеркале напротив вряд ли можно было ожидать чего-то вразумительного.

- Ножки у «пятерок» тонкие, вот они и бегают быстро. А «двойки» — толстые и ленивые. Поэтому им не догнать деток. Понятно тебе? — Объяснил Михаил Леонидович своему отражению.

И кивнул ему же.

- Михдыч! – Дверь в туалет резко распахнулась, и в нее просунулись дреды, вооруженные глазами Ромашки Калашникова. – Ты куда пропал? Тебя Маргоша чего-то ищет. Прибежала в спортзал, истерит «Где Светлячков? Где Светлячков?!» Тебе чего – плохо?

Михаил Леонидович повернул голову в его сторону и молча двинул по двери ногой. Так что Ромашка едва успел убрать свои дреды, и уже из коридора проорал:

- Психанутый! Идиотище! Чуть не убил!

- Убил бы, благодарное человечество сказало б мне «спасибо!», — сообщил негромко своему отражению Михаил Леонидович. – Что делать?.. Что ж мне делать-то? А?

Отражение недоуменно молчало.

Михаил Леонидович достал из кармана телефон, задумчиво повертел его в руках. Другого выхода он не видел.

Восемнадцатое – просто восемнадцатое – правило: «Выход, конечно, есть всегда. Другое дело, что иногда не нужно входить туда, откуда потом придется искать выход»

Бабушка долго не брала трубку.

Это могло быть сигналом о том, что она просто не хочет или не может говорить с ним. Но, к сожалению, у Михаила Леонидовича не было времени разбираться в бабушкиных капризах.

- Возьми, возьми! Пожалуйста, возьми! – Заклинал он в трубку. – Ну, какого черта, бабуля?! Бери трубу, говорю!

Наконец, пение обожаемых бабушкой, и потому поставленных ею в качестве рингтона, «Битлов», щелкнув, прервалось. К этому моменту Михаил Леонидович уже сам готов был запеть-завыть «йестудей!».

- Да! – Тон голоса бабушки не располагал к откровенным беседам с нею. – Чего трезвонишь?! Раз не отвечаю, значит, не могу разговаривать! С совещания сорвал. Случилось что?!

- Растрезвонился звонок, — продекламировал громко и выразительно Михаил Леонидович, прикрывая для пущей громкости и выразительности трубку ладонью. – Растрезвонился звонок, деток кличет на урок. Детки быстро побежали, чтоб их «двойки» не поймали. А поймали их «пятерки», у «пятерок» ножки тонки….

На том конце повисло недоуменное молчание.

Михаил Леонидович помолчал тоже.

- И? – Осторожно уточнила бабушка.

- Мне нужны деньги, – обреченно ответил Михаил Леонидович. – Пять тысяч. Срочно. Рублей.

- К отцу! – Бабушка была начальником над своими бухгалтерами, и уже давно выработала командный стиль общения. Другое дело, что он не всегда был нужен. Как сейчас, например.

- Я не могу.

- Почему?

- Двойка.

Щелкнул отбой, и бабушка пропала со связи.

Когда она вот так вот, не прощаясь, заканчивала разговор, это означало, что она не намерена возобновлять и продолжать его. И, скорей всего, если бы Михаил Леонидович перезвонил ей, то оказалось бы, что она отключила трубку вообще.

На всякий случай он снова набрал ее номер, и осторожно, почти не дыша, поднес трубку к уху.

- Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. – Радостно сообщила ему механическая девушка.

- Дура, — ответил Михаил Леонидович.

И было непонятно – механической девушке он это сказал или своей бабушке.

Девятнадцатое – раздумчивое – правило: «Смелость города берет – известное дело. То есть, смелостью побеждают. Но почему справиться с самим собой смелость не помогает? Хотя, самая сладкая победа – это, как раз, победа над собой »

Вариантов справиться с проблемой было немного. Строго говоря – два варианта только и было: рассказать миру в лице Маргоши о том, что он присвоил пять тысяч, или не рассказывать об этом.

Если по уму, надо бы было выйти прямо сейчас из туалета и прямо сейчас найти Маргошу и обо всем ей рассказать. Покаянную голову, говорят, меч не сечет.

И пусть она решает, как хочет, и думает о нем, что хочет.

Либо – не рассказывать. Упереться рогом: не знаю ничего! Ведь доказать ей не удастся. В конце концов, не переписывала же она номера всех купюр, лежавших у нее в сумке.

В первом случае он точно не едет ни в какой Таллин. Но зато, пережив пять минут нотаций и позора, сможет жить дальше со спокойной совестью.

Во втором случае он едет в Таллин. Возможно, Леночка Феллер все таки поедет тоже. И тогда впереди три прекрасных, интереснейших дня! А дальше…. Дальше будь, как будет!

Михаил Леонидович снова внимательно посмотрел на свое отражение. Субъект в зеркале напротив был хмур и зол. И голубые глаза под черной челкой стали свинцового серого цвета. Как грозовая туча.

Михаил Леонидович встряхнул головой, укладывая в небрежной роскоши свои прекрасные волосы, и сделал выбор.

Он выбрал второе. То есть, сделать вид, что знать ничего не знает, пять тысяч на поездку он сдал свои, и чего там Маргоша придумывает – ее проблемы.

С этим решением он и вышел из туалета. Предварительно тщательно вымыв руки. Привычка у него была такая – мыть руки после туалета. Он даже помнил, когда он в себе эту привычку стал воспитывать – в раннем детстве, в садике еще. И с тех пор мыл руки после туалета всегда!

Коридор был пуст. Легкой иноходью Михаил Леонидович направился в сторону спортзала.

- Пусто-пусто в коридоре. Разбежалось деток море. Разбежались, чтоб учить, как «пятерки» получить. Но не знал никто из деток…

Что не знал никто из деток, Михаил Леонидович не успел придумать. Потому что за поворотом школьного коридора, прямо напротив двери в спортзал наткнулся на Леночку Феллер.

Леночка сидела на подоконнике и болтала левой, опущенной к полу, ножкой в серой туфельке-лодочке.

Она сидела так, как будто это было для нее самым что ни на есть наипривычнейшим занятием – сидеть на подоконниках. Так, как будто она сидела на подоконниках в этой школе всю свою жизнь, и так, как будто это вообще было для таких красивых девушек обычным делом – сидеть в коридоре на подоконнике, в то время как весь остальной класс был на уроке.

- Привет! – Она качнула ногой в серой туфельке и дружелюбно посмотрела в лицо Михаила Леонидовича.

- Здоровались, — буркнул Михаил Леонидович, неожиданно для самого себя усаживаясь рядом с ней. Левое его ухо – он это явственно ощутил – слегка повернулось, чтобы лучше слышать Леночку.

- Это ты Светлячков? – Леночка улыбалась, продолжая разглядывать его, и ничуть не смущаясь явного недружелюбия собеседника.

- Я. А что? – Михаил Леонидович, наконец, обрел смелость повернуться, вслед за ухом, к ней лицом.

- Маргарита Ивановна тебя искала.

Михаил Леонидович даже не сразу сообразил, кто такая Маргарита Ивановна. А когда сообразил, почувствовал, что щеки предательски вспыхнули румянцем. Растерянность снова овладела всем его существом, и он почувствовал паническую уверенность в том, что провалит все дело, не сможет вести себя так, будто сдал на поездку свои, а не чужие деньги. Актерского мастерства не хватит.

Но, раз уж затеял этот спектакль, то нужно было играть до конца. Присутствие рядом красивой девушки вдохновляло продолжить игру.

И он сказал как можно более равнодушно:

- Да? – Ему захотелось прокашляться, и он прокашлялся. – Да? А не знаешь, что ей было нужно?

Леночка подумала немного. Даже туфелькой на некоторое время болтать перестала.

- Она что-то говорила про то, что ты пошутил…

- Пошутил? – Михаил Леонидович с недоумением посмотрел на Леночку. – Насчет чего я пошутил?

- Не знаю. Она что-то говорила про деньги какие-то…. – Леночка помолчала, и ее ножка в серой туфельке закачалась снова. – Да я, скорей всего не поняла, что там у вас за шутки.

«Зато я все прекрасно понял» — с отчаянием подумал Михаил Леонидович. А вслух сказал:

- А-а! Деньги! Это Маргоша просто забыла меня внести в список, а теперь, видимо, истерит, что сумма с количеством не сходится.

- Да, она что-то говорила как раз про то, что не сходится. – Лена спрыгнула с подоконника. – А почему Маргоша?

- Ну, а как еще? – Михаил Леонидович удивился вопросу совершенно искренне. – Маргарита Ивановна – Маргоша. По-моему, абсолютно логично.

- Да? – Леночка смотрела на него с какой-то жалостью, что ли. – А мне кажется, ей не идет. Она… она симпатичная. А Маргоша – это как-то…. Это как-то несимпатично. Хоть бы уже Марго, что ли. А то – Маргоша…

Михаил Леонидович слушал ее в крайнем изумлении. За тот год, что Маргоша была у них классным руководителем, кличка настолько приросла к ней, что теперь Леночкины рассуждения ему показались даже кощунственными. Вроде как, если бы она предложила отрезать от Маргоши кусочек живого и приставить вместо отрезанного нечто совершенно мертвое и непригодное.

Он не успел высказать своих соображений на этот счет.

Потому что возле них, вдруг, откуда ни возьмись, материализовалась Маргоша.

Двадцатое – нравственное – правило: «Иногда взрослого обмануть много легче, чем пятилетнего малыша. Только, если пятилетнего малыша обманывать каким-нибудь Дедом Морозом бывает забавно, то наивного взрослого — неловко»

Михаил Леонидович удивился ее возникновению в школьном коридоре посреди урока. И удивился вполне себе натурально. Даже самому понравилось.

Эта натуралистичность собственного поведения придала ему смелости.

- Вы искали меня, Маргарита Ивановна? А я вот он я! – Он хлопнул ладонями по подоконнику. – На физру не пошел, живот заболел. Представляете, завтра в Таллин ехать, а у меня – Лена, заткни уши – понос.

Леночка фыркнула. Ему показалось – презрительно. Но почему-то он не придал особого значения этому ее фырканью.

- Вы только обязательно меня впишите, Маргарита Ивановна. А то ж я помню, что вы только достали список, а вписать не успели. Потому что Феллеры пришли.

Михаил Леонидович снисходительно посмотрел на Леночку. Леночка внимательно слушала его треп.

- А вы нашли деньги, чтобы внести их за Лену? Не то, если хотите, я мог бы пока внести, а Лена бы мне потом отдала

Маргоша переплела руки на груди и терпеливо ждала окончания его монолога, всем своим обликом показывая это свое терпение.

- Нет, правда, — Михаил Леонидович не мог остановиться. Его болтливость придавала ему развязной смелости. – Нет, правда! Если у вас нет денег, я мог бы сгонять к бабуле, она никогда не отказывает мне. Буквально десять минут туда и десять обратно. И к концу этого урока я принесу деньги для Лены.

Предложенный им вариант был совершенно непригоден для разрядки ситуации. Бабуля как не дала ему самому денег, точно так же не дала бы и никому другому. Это было яснее ясного. Но он, не останавливаясь, нес эту заведомую чепуху, с одной-единственной, для самого себя неясной целью – не дать заговорить классному руководителю. Он панически боялся того, что она заговорит. Потому что знал, что она скажет, но совершенно не знал, что ей отвечать.

Поэтому тараторил и тараторил:

- Леночка, а ты точно уже поедешь в Таллин? А ты была там когда-нибудь? Я вот не был никогда, но мне кажется таким таинственным этот город. Он и правда, очень старый, Маргарита Ивановна? Надо будет перед поездкой почитать что-нибудь о нем. Наверняка, в Интернете найдется масса интересной информации. А что вы знаете о Таллине, Маргарита Ивановна? О! Вы должны будете нам рассказать! Я придумал! Перед поездкой вы нас соберете где-нибудь и расскажете о Таллине все-все! И это все-все должно быть интересненьким, Маргарита Ивановна! Так, чтобы мы даже влюбились в этот город. А хотите, я приготовлю доклад? О! Я сумею! За ночь – просто на раз сделаю. Распечатаю, принесу и в автобусе всем прочтем. А хотите, я сделаю доклад на английском? А вы мне «трояк» за это исправите….

- Миша! – Наконец устало прервала его монолог Маргоша. – Честное слово, даже уже устала слушать. Во-первых, я не еду с вами. С вами поедет классный руководитель восьмого «а». Я объясняла уже. Мы потому так экстренно и собираем деньги, что у них в автобусе просто есть свободные места – некоторые ребята отказались от поездки в последний момент. Далее…

Маргоша потерла обеими ладонями виски.

- Далее, — она с какой-то непривычной задумчивостью посмотрела в окно, мимо него. Как будто его не существовало на этом, крашенном белой краской, подоконнике. – Ты можешь сделать хоть десять докладов на английском, четвертные оценки уже утверждены, и повлиять на них никто не сможет…

- Маргарита Ивановна! – попытался снова взять инициативу в свои руки Михаил Леонидович. – Маргарита Ивановна! Я про доклад – это так сказал. Хотя мне было бы приятно исправить оценку, порадовать родителей… так сказать…

- Далее, — помолчав, но, видимо, совершенно не слыша того, что он сказал, произнесла Маргоша. – Я, Миша, искала тебя, чтобы спросить… чтобы спросить одну вещь…. Мне очень неловко спрашивать…. Я такая растяпа…. Я последние полчаса просто измучилась уже…. Миша! Я понимаю, что ты не брал, ты не мог взять – ты очень хороший, воспитанный мальчик…. Но, может быть, ты заметил, но не обратил внимания…. А я все уже перерыла….

- Нет, Маргарита Ивановна! Я ничего не видел!

- Чего – ничего? Ты знаешь, о чем я хочу спросить?

- Ну, мне кажется, что знаю, — Михаил Леонидович с ужасом осознал, что едва не выдал себя. И от этого ужаса у него занялись алым щеки и шея. Что всегда его раздражало, а сейчас просто-напросто выбило из колеи. – Вы ведь о сумке?

Он говорил и пытался на ходу сообразить, где, на каких словах, находится та грань, которую нельзя было ему переступать, чтобы не проболтаться ненароком. Поэтому, в этом запале, он не сразу понял, что сказала ему Маргоша.

Она сказала…

- … да… у меня там, Миша, было кольцо. Обручальное кольцо…. Я замуж выхожу, и мой будущий муж подарил мне семейную реликвию – старинное и очень, видимо, дорогое кольцо…. А я вот его потеряла. Скажи, ты ничего не видел? Такого?

Михаил Леонидович молча и отчаянно замотал головой, чувствуя внутри себя дикую смесь из огромнейшего чувства облегчения, сочувствия к этой нелепой, все теряющей женщине, и жгучего стыда.

- Нет? – Уточнила Маргоша таким тоном, будто до этой последней секунды она еще надеялась, что Михаил Леонидович прикарманил ее кольцо, и дело было за малым – попросить его вернуть. – Нет!

Повернулась, и, сгорбившись, как будто даже постарев сразу лет на сорок, пошла вдоль стены коридора.

- Маргарита Ивановна! – Крикнул ей вслед совершенно неожиданно для самого себя, Михаил Леонидович. – Маргарита Ивановна! А Лена-то поедет в Таллин? Вы сдали за нее деньги?

Маргоша остановилась, постояла немного, не поворачиваясь к ним, потом кивнула и побрела дальше.

Двадцать первое – неожиданное – правило: «Иногда твоя натура прорывается сквозь тебя неожиданно и вне зависимости от того, что ты хочешь сказать о себе другим, а что скрыть от других»

Да, к сожалению, всем нам есть, что скрывать от других.

Меж тем, как главное наше стремление всегда в том, чтобы себя другим показать только с хорошей стороны.

И как-то так получается, что мы из кожи вон лезем, чтобы продемонстрировать окружающим свои лучшие качества и умения, но короткой и неожиданной секунды хватает для того, чтобы все увидели твою глупость и твою жестокость. Или твою способность к предательству, например. Или недальновидность и несообразительность.

Михаил Леонидович прокричал вслед уходящей Маргоше:

- Вы сдали за Лену деньги, Маргарита Ивановна?

И разом почувствовал, как омерзительно заныло у него в животе. Стыд за свою жестокость и страх оказаться разоблаченным были такими острыми, что на секунду ему даже показалось, что он умрет сейчас от избытка негативных ощущений.

Тем не менее, спектакль требовалось продолжать.

Понурая Маргарита Ивановна скрылась за углом, и Михаил Леонидович в возбуждении соскочил с подоконника, галантно протянул свою открытую ладонь Леночке:

- Пойдем, посидим до звонка в буфете. У нас классный буфет в школе! Супер-буфет! И называется соответственно: «Классное кафе»!

Леночка нехотя повернула к нему лицо, покусала нижнюю губу:

- Не хочется. Денег у меня нет. Да и… у тебя же понос!

Смотрела она куда-то мимо него, и это озадачило Михаила Леонидовича. Он уже обожал ее привычку заглядывать в глаза собеседнику, и ее измена этой своей привычке смутила его. Даже больше, чем собственно ответ. Тем не менее, он категорически не желал казаться смущенным:

- Ну, не хочешь, как хочешь. Хотя, у нас там чай три рубля стоит, я мог бы и угостить.

Он отчаянно чувствовал, что говорит совершенно не то, что нужно. Он внутренне ужасался этой своей неловкости и неправедности, но остановиться почему-то не мог. Даже, несмотря на то, что Леночкино лицо все более и более темнело.

- Но, если не хочешь чаю, то и не пойдем. Ну его, это классное кафе! А, кстати, — ухватился Михаил Леонидович за мысль, мелькнувшую в его голове. – Ты почему на физкультуру не пошла?

- Форму не взяла, — медленно, как будто нехотя произнесла куда-то в сторону Леночка. – Да и стоит у меня уже четвертная оценка по физкультуре. У меня уже все оценки стоят.

Она снова замолчала. И это ее нежелание разговаривать, все более и более явное, угнетало Михаила Леонидовича. Очень он хотел, чтобы сейчас перед ним стояла прежняя Леночка – открытая и дружелюбная. Но как ее вернуть, эту прежнюю Леночку, он не знал.

Он поднял свою ногу и уперся носком белой кроссовки в подоконник, растягиваясь, как на «шпагат». Леночка с удивлением проследила за этими его манипуляциями.

Ее удивление понравилось Михаилу Леонидовичу. И он, повернувшись корпусом, к ней, вытянул ногу вверх, вдоль стены, практически проделав вертикальный «шпагат».

Леночкино удивление сменилось иронией.

- Ты что, балетом занимаешься? — Насмешливо спросила она.

- Почему балетом? – Удивился в свою очередь Михаил Леонидович и снял ногу со стены. На светлой краске остался серый неряшливый след от его кроссовки. – Не занимаюсь я балетом. Просто заставляю себя каждое утро растягиваться.

- Зачем? – Все с той же иронией в голосе спросила Леночка. – Я вот долгое время занималась классическим танцем, поэтому мне нужно было каждый день заниматься растяжкой у станка. А тебе зачем?

- Просто…. Нравится, вот и растягиваюсь. Нравится просто. Это же классно – уметь делать то, что не умеют делать другие.

Ее ирония сбивала с толку. Михаил Леонидович уже совершенно не знал, как себя вести. А Леночка так же насмешливо потрогала пальцем полосу от его кроссовки на стене и повторила как будто даже задумчиво:

- Зачем тебе нужно каждое утро растягиваться? Чтобы стены в школе пачкать?

И уперлась потемневшим взглядом куда-то ему в переносицу.

Двадцать второе – обличающее – правило: «Когда внутри тебя вдруг поселяется ощущение катастрофы, то это – повод задуматься, так ли уж ты прав»

Внутри Михаила Леонидовича разлился зловещий холод. Он раз за разом прислушивался к своим ощущениям и понял наверняка, что это был холод, и холод зловещий.

Он потер пальцем след на стене.

- Ты из-за этого, что ли, рассердилась? – Выдавить из себя эту фразу оказалось невероятно сложно. – Подумаешь, ерунда.

Леночка молчала, глядя куда-то в сторону.

- Ну, хочешь, я сотру? – Покаянно бубнил Михаил Леонидович, отыскивая в рюкзаке упаковку влажных салфеток.

- «Хочешь»? – Изумилась в ответ Леночка и повернула к нему лицо. – Мне нет до этого никакого дела. Хотя, я не люблю, когда люди гадят там, где живут. Мне кажется, это вандализм – портить стены школы. А ты… Ты как хочешь. Что хочешь, то и делай! Хочешь – пачкай стены, хочешь – мой. Мне, кстати, уже пора.

- Куда пора? – Встревожился неожиданно для самого себя Михаил Леонидович.

- Ну… куда…, — Леночка засмеялась. – В туалет, например.

- В туале-ет! – Протянул Михаил Леонидович. – Ну, иди. На физику не опоздай потом.

- Да нет, что ты! – Рассмеялась Леночка. – Я обычно в таких заведениях не засиживаюсь.

Она легко забросила на плечо свою сумку и зашагала вдоль коридора, особым образом, по-балетному, разворачивая в стороны ступни и начиная шаг с носка. Михаил Леонидович почувствовал, что у него немеют челюсти – до такой степени ему хотелось как можно дольше наблюдать за скользящей Леночкиной походкой. Увы, коридор сворачивал в пяти метрах от подоконника, на котором он сидел. И через пару секунд Леночка скрылась за углом.

Михаил Леонидович остался один в пустом, гулком коридоре, у высокой двери в спортзал, но совершенно не понимал как будто, где он, и что с ним случилось.

Тем не менее, он постарался сосредоточиться и понять, как вся эта ситуация могла бы отразиться на его планах провести весенние каникулы самым развеселым образом.

Итак. Он в списке отъезжающих завтра на трехдневную экскурсию в Таллин. Леночка, судя по всему, поедет тоже. Непонятно, каким образом Маргоша пока не хватилась пропавших пяти тысяч, но факт остается фактом – она их обоих записала. Несмотря на то, что ни Михаил Леонидович, ни Леночка денег не сдавали. Из этого выходил такой вывод, что либо она пока не считала деньги, сданные на поездку, либо у нее самой в сумке лежит столько денег, что пропажа пяти тысяч просто осталась незамеченной.

Если не считала, то наверняка скоро начнет считать, тогда жди новых разборок. Опять прибежит с вытаращенными глазами: Миша, ты, случайно, не видел?

Впрочем, нет. Леночка говорила, что она что-то сказала про то, что у нее не сходится сумма. Видимо, все же хватилась. А потом хватилась, что нет кольца. То есть про деньги она его еще спросит, как пить дать.

Что отвечать? И, кстати, что говорить родителям? Михаил Леонидович как-то не подумал о том, что он будет говорить родителям. А ведь что-то говорить придется. Как-то объяснять, откуда он взял деньги на первый взнос. Да и просить еще пять тысяч нужно будет, без них далеко не уедешь.

Михаил Леонидович задумался.

Двадцать третье – печальное – правило: «Если ты преодолеваешь пропасть по шаткому подвесному мостику, лучше не останавливаться на нем. Слишком велика вероятность упасть в пропасть: либо мостик оборвется, либо голова закружится»

Останавливаться было нельзя. Чтобы не упасть. Верней даже, чтобы не уронить себя в своих и чужих глазах – пожалуй, именно это было для Михаила Леонидовича страшнее всего.

Он недолго думал. Думать долго – удел неудачников, в этом Михаил Леонидович был всегда убежден.

И, преисполненный решимости действовать, он забросил на плечо рюкзак и зашагал по коридору в кабинет английского, в котором так удачно… или неудачно – еще пока было непонятно… начался сегодняшний день.

- Я иду искать кольцо, чтоб не потерять лицо. Я найду кольцо Маргоши, пусть увидят – я хороший!

Нормальный такой, маршевой стих получился. А тут и звонок подоспел.

- Привет, Михдыч, — поздоровался с ним кто-то из толпы, вывалившейся из класса в коридор. – Как дела?

- Как сажа бела, — буркнул Михаил Леонидович, ввинчиваясь во встречный поток движения. – Как еще могут быть дела у отличника, героя и оптимиста?!

Вряд ли спросивший услышал его ответ. Да, это никому и не было нужно.

Он протиснулся сквозь толпу и остановился у двери, ожидая, когда народ выйдет из класса. Последний из выходящих – рыжий, конопатый мальчишка, скорчил ему рожицу. Михаил Леонидович улыбнулся ему в ответ со строгим мужским достоинством. Потом повернулся и дал крепкого пенделя под зад, чтоб выходил побыстрее, рыжая тетеря!

Чтобы его поискам не мешали следующие страждущие знаний, он запер дверь класса шваброй. Потом последовательно и обстоятельно обшарил каждый сантиметр под учительским столом и ближайшие к нему окрестности.

Ему очень хотелось, чтобы кольцо нашлось. Но оно не находилось. Увы…. Увы. Увы! Не было этого дрянного колечка нигде на полу.

Михаил Леонидович огляделся, ощущая легкую тоску внутри себя. Круглые вещицы имели способность кататься по полу. И укатиться при этом могли вполне себе далеко….

Но!… Не было в пределах его видимости ничего на грязном, зашарканном чужими ногами, полу.

… Ну, что ж, отрицательный результат – это тоже результат. Так любил говорить отец Михаила Леонидовича Леонид Михайлович.

Двадцать четвертое – утверждающее – правило: «Всегда во всем нужен план действий. Чтобы никакой пустяк не сбивал с пути и не мешал достигнуть желаемого результата»

Михаил Леонидович вытащил из судорожно дергавшейся ручки двери швабру и приветливо улыбнулся растрепанному и возбужденному пятикласснику, пытавшемуся ломиться в запертую им дверь. Пятиклассник не ожидал того, что дверь так внезапно откроется, и явно был смущен.

Михаил Леонидович улыбнулся в его растерянное лицо со всей своей приятностью и неожиданно для себя самого отвесил крепкую, просто роскошную, затрещину.

Голова несчастного, подвернувшегося в недобрый час под руку мальчишки, дернулась вперед, потом, как будто нехотя, вернулась на место, и Михаил Леонидович вдруг увидел, как наполняются влагой его изумленные глаза. Он посмотрел на свою ладонь, она горела и чесалась в буквальном смысле слова – затрещина была болезненной даже для него самого.

- Больно? – Как будто кто-то другой проговорил его голосом. – Я не хотел, прости.

Мальчишка заревел и побежал по коридору в сторону туалета.

Михаил Леонидович вздохнул и снова посмотрел на свою ладонь. Как будто она могла что-то подсказать ему.

Вот-вот должен был прозвенеть звонок. Предстояла физика. Третий урок на сегодняшний день, а после него Маргоша наверняка пересчитает деньги, и тогда придется что-то решать.

Михаил Леонидович вдруг впервые за всю эту историю ощутил жалость в своем сердце и прислушался к этому необычному для него ощущению.

Он всегда считал, что люди недостойны его жалости. Неудачники, к которым безо всякого сомнения относилась Маргарита, были недостойны ее вдвойне.

А этот мальчишка?..

… И он никогда не требовал жалости к себе. Ни от кого, даже от родителей. Даже в сопливые времена своего дошкольного детства.

Так, какого черта это ненужное чувство вдруг напросилось в его сердце?..

… Где она потеряла это несчастное кольцо?!!

Михаил Леонидович решительно и зло вскинул на плечо рюкзак и зашагал, потом побежал в учительскую. Уже нужно было торопиться. Времени оставалось в обрез. Может быть, совсем уже не оставалось.

Двадцать пятое – философское – правило: «Как странно. Никто из живущих не знает, когда началось время и когда оно закончится. Но почему тогда люди так любят говорить «У меня мало времени», «У тебя еще много времени»?»

А у Михаила Леонидовича уже совсем не было времени.

Он влетел в учительскую, вспугнув причесывавшую возле зеркала брови молоденькую учительницу начальных классов и вызвав негодование строгого завуча. Зло и нетерпение выплескивались из него, и он почти закричал:

- Где? Маргарита… блин! … Ивановна! … где?

- Ты чего шумишь? – Изумленно спросила ближайшая к нему незнакомая учительница. – Это что за школа такая?! Врывается, кричит, как будто конец света возвещает!

Учительница физики молча взяла его за локоть и вытащила в коридор.

- Маргарита Ивановна отпросилась и ушла. Она заболела, и у нее уже нет сегодня уроков. Поэтому ее отпустили. Что у тебя случилось?

- Случилось! – Крикнул Михаил Леонидович, зло выдирая свой локоть из ее цепких рук. – Случилось!

И рванул по коридору, ругаясь злым шепотом на эту разнесчастную недотепу, осложнявшую свою и чужие жизни.

- Миша! – Крикнула ему вслед учительница физики. – Миша! Может, я смогу помочь?

Он, не оборачиваясь, помотал головой.

- Позвони ей на мобильный!

Ага! Если бы это было так просто – позвонить. Он не представлял, что говорил бы ей, куда глядел бы, если бы нашел ее сейчас в учительской. А по телефону ему почему-то всегда было во сто крат сложнее говорить с человеком. А в этой ситуации – практически невыполнимо.

Еще и толпы разевающих рты школяров вокруг!

Он попытался выскочить раздетым во внутренний дворик школы.

- Куда?! – остановил его охранник.

- Мне позвонить нужно, — солгал Михаил Леонидович. – У меня не берет внутри школы оператор, выйти нужно.

- Нельзя на уроке.

- Мне разрешили!

- А мне запретили. Выпускать вас на уроке запретили.

- Мне срочно нужно! У меня…. У меня мама болеет!

Он с таким отчаянием прокричал все это в лицо охраннику, не глядя при этом в его глаза, что тот поверил. И отпустил его плечо.

Михаил Леонидович выскочил во двор, судорожно выдергивая из заднего кармана джинсов свой телефон. Свежий ветерок обдул его разгоряченное лицо. Он достал телефон и прислонился спиной к стене, обдумывая, что и как должен сказать.

Маргоша долго не отвечала. Он уже даже успокоился, решив, что разговора, по всей видимости, не состоится, когда она, наконец, сняла трубку.

- Миша? – Слабым каким-то голосом удивилась в далеком далеке эфирного пространства Маргоша. – Что-то случилось?

- Маргарита Ивановна. Маргарита Ивановна, — заторопился Михаил Леонидович. – А вы кольцо нашли?

Он собирался сказать про деньги. А про кольцо он спрашивать не собирался, поэтому, когда спросил, раздосадовано двинул себя ладонью по лбу – тетеря!

- Нет, не нашла, — тихо и потерянно ответила Маргоша. – А что? Ты знаешь, где оно?

На последнем вопросе в ее голосе промелькнула надежда.

- Нет, не знаю, — ругая себя последними словами, торопливо сказал Михаил Леонидович. – Вы знаете, я поискал в классе… ну, на полу. Его там нету.

- Я знаю, я искала там тоже, — голос у Маргоши совсем поник.

- А я подумал…. Я подумал, знаете, Маргарита Ивановна, вы больше нигде свою сумку не роняли? Ну, мало ли…. В другом каком-то классе….

- Роняла, — совсем безжизненно отвечала ему Маргоша. – В учительской. Но там я искала тоже. Мы все искали, с другими учителями. Можно сказать, всем педагогическим коллективом.

Она хмыкнула, видимо сочтя за остроту свою последнюю фразу.

Михаил Леонидович совсем не знал уже, что сказать и помолчал.

- Я никчемный человек, Миша, — с запредельной грустью, не дождавшись от него ответа, произнесла Маргоша. – Я даже замуж не могу нормально выйти. Я не знаю, как сказать своему жениху, что я потеряла его кольцо.

- Ну, хотите, я за вас скажу, — ляпнул неожиданно для себя самого Михаил Леонидович и почувствовал, что аж краснеет от своей неловкости.

- Да, нет, конечно, — коротко засмеявшись, ответила Маргоша. – Сама буду с этим разбираться.

- А хотите…. А хотите, мы с ребятами соберем денег, и вы купите себе точно такое же кольцо. И он ничего не узнает.

- Спасибо, Миша. Я всегда знала, что ты добрый человек. Очень добрый. Но вам не удастся купить точно такое же кольцо. Я говорила уже – оно уникально. Семейная реликвия. Его передавали из поколения в поколение целых два века. Представляешь: два века?! А я….

В трубке послышались всхлипывания.

- Не плачьте, — зло закричал Михаил Леонидович. – Вы чего там ревете?! Во, дает вообще! Разревелась! Найдем мы это ваше кольцо! Не украли же его!

И отключил телефон.

Двадцать шестое – совестное – правило: «Иногда единственным побуждающим к верному действию мотивом является жгучий стыд. Он потому и жгучий, видимо, что выжигает мусор, скопившийся на сердце»

Чувствовалось, что даже если бы он сейчас пришел к ней и покаялся в содеянном, то есть украденном, она бы просто не поверила его словам.

Она была уверена в его беспредельной доброте. В его человечности была уверена.

А он не знал, что с этой человечностью делать. И с этой ее уверенностью.

Стоял и смотрел на половинку застрявшего в перламутровом облаке солнца.

Потом посмотрел на телефон….

Бабушка уже включила свой аппарат снова. Но долго не отвечала на его требовательный вызов. Михаил Леонидович слушал гудки и представлял, как она раздосадовано морщится, глядя на его имя, высветившееся на дисплее телефона.

Наконец, ответила:

- Если по пустяку звонишь, выпорю, — полушутя-полусерьезно пробурчала бабуля в трубку.

- Не по пустяку, конечно. Серьезно. – Михаил Леонидович очень волновался. Так волновался, как будто отвечал на экзамене перед строгой комиссией. – Я влип, бабуль. Мне нужна твоя помощь.

- А к отцу не хочешь обратиться? Все же мужчинам проще решать мужские проблемы.

Михаил Леонидович помолчал. Бабуля была права, конечно, но, если ей он хоть как-то мог пересказать без заикания всю историю, то, как разговаривать с отцом, не представлял вообще.

- Ты совсем не хочешь мне помочь? – Голос его был таким упавшим, что даже у самого мурашки побежали по спине.

- Я только говорю, что с проблемами мальчиков лучше справляются отцы. Это – факт, подтвержденный историей педагогики, — бабуля говорила строго, но все же голос ее заметно потеплел. – Ладно, чудо-чадо, выкладывай, что стряслось.

Запинаясь и заикаясь, дрожа внутренне и всей своей кожей, Михаил Леонидович изложил суть дела.

И как прикарманил эти несчастные пять тысяч, и как выдал их за свои, и как не смог признаться в этом своем почти невольном воровстве, и – самое главное – как не находит в себе сил признаться в нем сейчас, когда человек, у которого он украл деньги, попал в такую неприятную ситуацию.

- Что ты от меня хочешь? – Выслушав его тягостную речь, спросила бабуля.

- Не знаю, — помолчав, признался Михаил Леонидович. – Я, правда, ба, не знаю. Главное, как найти это ее чертово кольцо?!

- А зачем тебе его непременно нужно найти, объясни, — в голосе бабушки прорывалось нетерпение. Она, видимо, опаздывала на какое-то свое очередное совещание. – Ну, потеряла эта клуша фамильную драгоценность, ты-то при чем?

И Михаил Леонидович отключил телефон. Он почему-то никак не смог перенести того, что Маргошу вдруг назвали клушей. Поэтому он выключил телефон. Совсем. Чтобы бабушка не позвонила снова.

Двадцать седьмое – накопительное – правило: «Обиды, наносятся и переносятся. Как песчаные барханы ветром в пустыне. Если только обиде есть за что зацепиться в твоем сердце, так оглянуться не успеешь, как она обрастет горой других обид. Замучишься разгребать»

Во двор выглянул охранник:

- Эй! Замерзнешь!

Михаил Леонидович поднял плечи и потерся правой щекой о воротник свитера.

- Не замерзну.

Видимо, что-то в его голосе было такое, что охранник не стал терзать его нотациями о вреде весеннего ветра для молодого растущего организма.

- Что, совсем разболелась мама-то? – Спросил он с таким сочувствием, что Михаила Леонидовича подбросило неведомой пружиной, дремлющей у него внутри.

Он с ненавистью посмотрел мимо правого уха охранника и отчеканил:

- Мама здорова. У меня другие проблемы, дядя!

«Дядя» оторопел, потом растянул рот в противной ухмылке:

- Чо? Девчонка, что ли? Да, брось, брат! Они не стоят того, чтобы так переживать. Вон, у тебя аж лицо все перекосило! Брось!

Может, и девчонка. Лена!..

… Хотелось завыть.

Почему не достучаться ни до кого?! Почему они все понимают не так, как есть на самом деле?!

Весеннее солнце совсем скрылось за перламутровым облаком, и весенний ветер поднял с асфальта какую-то бумажку. Бумажка взлетела высоко, чуть ли не под крышу школы, там метнулась в другую сторону, зацепилась за едва зазеленевшую макушку березки и нервно забилась на ветру, пугая крикливую ворону на ветке. Ворона раздраженно заорала и перелетела на другую ветку.

«Истерит» — подумал Михаил Леонидович.

Он шагнул мимо застывшего, как статуя, охранника, и, сглатывая противные колючие слезы, пошел к спортивной площадке, за которой был выход на улицу.

В окне рядом с раздевалкой мелькнуло отсвечивающее глупостью лицо Тани Соболевской. И почему она не на физике?!

Торопиться ему уже было некуда, но он все же торопился.

Он даже куртку забыл забрать из раздевалки в этой своей торопливости.

И даже подумать – куда отправляется за помощью, тоже.

Двадцать восьмое – почти библейское – правило: « — Папа! Я не могу убрать этот большой камень! — Плакал в песочнице трехлетний карапуз. – А ты все сделал для того, чтобы убрать его? – Да! Я все сделал! Но я не могу его сдвинуть с места! – Ты точно все сделал? – Все!!! – А меня попросить о помощи ты не забыл?»

Михаил Леонидович сам не понял, каким образом ноги принесли его на работу к отцу.

Леонид Михайлович очень удивился, увидев своего сына в проеме двери своего кабинета.

Михаил Леонидович уселся на стул возле двери и молча смотрел на Леонида Михайловича.

Леонид Михайлович молча ждал объяснений от сына, легонько постукивая ногтями по дереву стола.

Наконец, Михаил Леонидович прокашлялся и решился сказать первое слово.

- Пап.

Брови Леонида Михайловича удивленно поднялись кверху. Его сын называл его исключительно отцом. Никак не папой. Никогда. Поэтому он удивился. И промолчал снова.

- Пап, — повторил Михаил Леонидович. – Мне нужна твоя помощь.

Как много сил потребовалось ему, чтобы сказать эти простые и такие необходимые в жизни каждого ребенка слова.

- Говори, — коротко приказал Леонид Михайлович. – Я слушаю.

Михаил Леонидович сглотнул колючий комок и перевел взгляд в окно за спиной Леонида Михайловича.

За окном болтались на ветру еще совсем голые березовые ветки. И, похоже, в мире собирался дождь.

- Я нашел деньги, — начал Михаил Леонидович. – А они…. А они оказались Маргош… Маргариты Ивановны деньги они оказались. А я их сдал ей на поездку. А она потеряла кольцо и теперь плачет. А я, получается, украл у нее эти деньги….

- Сколько, — жестко спросил сына Леонид Михайлович.

- Что – сколько? – Михаил Леонидович посмотрел на его губы. – Денег сколько?

Леонид Михайлович кивнул.

- Пять тысяч, — Михаил Леонидович снова перевел взгляд на начинающийся за окном дождь.

- Ого! – Если бы Леонид Михайлович не был хорошо воспитанным человеком, то он бы, наверное, присвистнул на этих словах. – Это как же? Одной бумажкой, что ли?

Михаил Леонидович кивнул. Ему было непонятно, зачем отцу были нужны эти подробности. Ну, одной бумажкой, ну и что?! Как это поможет делу?

- Везет же некоторым, — продолжил меж тем Леонид Михайлович. – Я в своей жизни только однажды деньги нашел – металлический рубль, в глубоком детстве. Помнится, мороженого на всю семью накупил, фруктового, и еще осталось сколько-то копеек. Сколько – не помню. И куда дел сдачу – не помню тоже.

Михаил Леонидович с изумлением слушал отцовские воспоминания. Зачем он говорит все это? К чему эта неуместная ностальгия?! К нему сын с бедой пришел, а он….

- А ты вот… пять тысяч разом, — задумчиво продолжил Леонид Михайлович. – Это ж сколько мороженого, по нынешним ценам выйдет? Пачек двести пятьдесят-триста? Много. А я тогда только восемь купить сумел.

- Восемь? – Михаила Леонидовича вдруг удивила эта цифра. – Ты говорил – семье мороженого купил.

- Правильно, — Леонид Михайлович внимательно смотрел на сына. – Правильно, семье: маме, папе, двум сестренкам и трем братишкам. Ну, и себе, конечно. У нас семья была – восемь человек. Не знал, разве?

Михаил Леонидович изумился – не знал. Или знал, да забыл.

- Ну, ладно, — Леонид Михайлович потер ладонями виски. – Извини, я не вполне понял, что у тебя случилось. Повтори, пожалуйста.

- Я нашел деньги, — начал заново Михаил Леонидович. И продолжил совсем неожиданно для себя. – А получается, что я их украл.

- Украл, — эхом откликнулся Леонид Михайлович. – Рассказывай дальше.

- Дальше она, Маргарита наша то есть, кольцо потеряла. Я хотел найти, а оно не находится. Черт-те где она его посеяла. А оно дорогое, фамильное какое-то. И она ревет. А тут я еще… пять тысяч…

- … украл, — продолжил за него отец.

- Украл, — понуро согласился Михаил Леонидович.

- Отдавать надо, — предположил Леонид Михайлович.

- А как?

- Как-то надо.

- Я не знаю, как. Она… она считает, что я добрый…

- Так и поступай по своей доброте. Просто пойди и отдай. За чем дело стало?

Михаил Леонидович помялся:

- Я, дело в том, что отдал уже…. На экскурсию. В Таллин.

- В Таллин, — эхом откликнулся Леонид Михайлович.

Они помолчали.

Напольные часы в кабинете Леонида Михайловича пробили со скрипом двенадцать. В школе уже закончился третий урок. И даже начался четвертый. А они сидели друг против друга и молчали.

За окном начался и перестал быстрый дождь, а в кабинете было тихо – никто не сказал ни слова.

И казалось – прошла вечность, прежде чем Леонид Михайлович встал из-за стола и коротко сказал:

- Пойдем!

- Куда?

- К Маргарите Ивановне. Я так понимаю, тебе просто трудно сказать ей, что ты отдал на экскурсию ее же собственные деньги? Ну, так я исправлю ошибку своего сына. Я сам ей об этом скажу.

- Но…. Но она же подумает, что я украл!

- А разве это не так на самом деле?

- Пап, а можно я не пойду?

- Нельзя!

Это «нельзя» было сказано таким тоном, с таким металлом в голосе, что Михаил Леонидович вскочил со стула, как нашкодивший салага-дошкольник, и тут же рванул к двери, не дожидаясь, когда отец оденется.

Двадцать девятое – пожалуй, очень важное – правило: «Никогда не знаешь, что можно ждать в следующий момент своей жизни. И как тогда быть ко всему готовым? Как-то надо»

Пока отец одевался, Михаил Леонидович скатился по лестнице вниз и остановился у двери на улицу, обдумывая все возможные вариации предстоящего разговора с Маргошей.

На сердце был сумрак. Но Михаил Леонидович понимал, что разогнать эту серость поможет только честный, откровенный разговор…

… Вот ведь какая фишка…. Казалось бы – чего проще: сказать те слова, которые нужно сказать.

Не вагон с углем разгрузить.

Не выдержать сто ударов плетью.

Не спасти мир от третьей мировой войны.

Всего лишь сказать несколько слов. Не вранье даже какое-нибудь сказать, которое еще сочинить нужно, чтоб складно вышло. Сказать нужно правду. Просто выразить словами, озвучить то, что уже существует в мире – его некрасивый поступок.

Почему так трудно?!

Михаил Леонидович оглянулся – нет ли кого в поле зрения, потом зажмурился и быстро-быстро пробормотал: — Боже, если ты есть, помоги мне, пожалуйста. Какого черта, Боже, не виноват я совсем. Почему меня все делают виноватым? А я не при чем…. Ну, если только самую малость! Помоги мне, Боже, выкрутиться. Я уже и в Таллин никакой не хочу, Боже, только пускай все как-нибудь нормально разрешится…

Михаил Леонидович разлепил веки и снова осторожно оглянулся. В холле по-прежнему никого не было, только сверху слышался характерный скрип и стук: Леонид Михайлович собирался и никак не мог собраться.

Михаил Леонидович толкнул дверь и вышел на улицу.

Яркое весеннее солнце ослепило его, и ему снова пришлось зажмуриться. Поэтому он не сразу увидел стоявшую возле входной двери Таню Соболевскую.

Зато сразу услышал. Едва перестала скрипеть закрывающаяся за ним дверь, как он услышал голос, который меньше всего сейчас хотел услышать:

- Михдыч!

Михаил Леонидович почти в ужасе разжмурил глаза и сквозь черные разбегающиеся в разные стороны пятнышки разглядел Таню.

- Ты чего? – Столь резкий переход от только что состоявшейся впервые в его жизни молитвы к неприятному зрелищу заискивающей и высокомерной одновременно Таниной улыбки был шокирующим. – Ты что тут делаешь, Соболевская?!

- Вот. – Таня протянула ему бесформенный сверток, в котором Михаил Леонидович, слегка разморгавшись, опознал свою куртку. – Ты забыл в раздевалке. Я подумала, замерзнешь еще, простудишься…

Михаил Леонидович выдернул из ее рук куртку:

- Спасибо! – Добавлять еще чего-то к слову благодарности не хотелось.

Он сунул руки в рукава, стараясь избегать смотреть на Таню и прислушиваясь, не идет ли отец.

- Ну, я пойду, — как-то слишком робко для себя произнесла Таня. – Я просто подумала… простудишься…

- Угу, — буркнул Михаил Леонидович. – Спасибо. Пока.

И, не застегивая куртки, сунул руки в карманы.

Таня задом попятилась от него, не отрывая глаз от его рук, потом развернулась и зашагала прочь по тротуару быстро-быстро, оглядываясь чуть не на каждом шагу.

Скрипнула дверь. Вышел, натягивая на ходу перчатки, Леонид Михайлович. Кивнул сыну и медленно пошел в обратную Тане сторону.

Михаил Леонидович почувствовал, как заныло у него внутри грудной клетки. Ноги совсем отказывались идти. Но идти – увы – было необходимо.

Он снова поглубже засунул в карманы руки и уже сделал несколько шагов вслед за отцом, когда пальцы его нащупали среди складок карманной ткани прохладный круглый предмет.

Уже понимая, что он сейчас увидит, и в отчаянии понимая так же, что он совершенно не знает, что будет делать с увиденным, Михаил Леонидович рывком вытащил из кармана руку и увидел на ладони то, что и ожидал увидеть – тусклое, невзрачное на вид колечко, больше даже похожее на мужской перстень из белого металла, чем на старинное золотое кольцо.

В то же мгновение краешком глаза Михаил Леонидович увидел, как сразу прибавила скорости Таня Соболевская, и, не успев ни о чем подумать, рванул вслед за ней, сжимая в кулаке такую желанную еще полчаса назад и такую ненужную теперь находку.

- Стой, Соболевская! – Заорал каким-то не своим, каким-то дурным голосом Михаил Леонидович. Но Таня только оглянулась и перешла с шага на бег.

Михаил Леонидович побежал тоже и в несколько прыжков догнал Таню. Схватил за край ее капюшона и рывком развернул к себе лицом.

Лицо Тани было перекошено не то страхом, не то ненавистью. Михаил Леонидович не стал раздумывать о том, что она сейчас чувствовала. Не отдавая себе отчета, он наотмашь ударил ее по лоснящейся от быстрой ходьбы щеке.

Тридцатое – суровая правда жизни – правило: «Не стоит думать, будто можно иногда не думать»

- Миша! – Услышал он встревоженный отцовский крик. – Михаил! Что ты делаешь?

Таня шмыгнула носом, выдернула из его руки капюшон и расплакалась, уткнув лицо в ладони.

Странно, но Михаил Леонидович сейчас не испытывал к ней жалости. Совсем.

Он разжал свой кулак и посмотрел на кольцо, как будто спрашивая у него, что же ему теперь делать.

Таня плакала навзрыд, изредка подвывая своей печали почти по-собачьи.

- Змея ты, Таня! – Прошептал не столько ей, сколько себе Михаил Леонидович, сунул кольцо обратно в карман и зашагал к ожидавшему его отцу.

- Что случилось? – Спросил его Леонид Михайлович. – За что ты ударил девочку?

- Заслужила, — буркнул Михаил Леонидович. – Пошли, пап.

- Ну, знаешь, — Леонид Михайлович развел в недоумении руками. – Со вчерашнего вечера во мне все больше укрепляется мысль, что я не знаю своего сына. Светлячковы никогда не били женщин. Светлячковы также никогда не повышали голос на своих родителей и не крали чужих денег.

- Папа!

- Я нахожу единственное оправдание, — продолжил, как будто не слыша его Леонид Михайлович, — пресловутый переходный возраст. Но все же и в этом самом переходном возрасте, Миш, стоит контролировать свои эмоции. И обдумывать каждое свое действие.

- Я обдумываю, — буркнул Михаил Леонидович. – Пошли, а?

Тридцать первое – полусентиментальное – правило: «Вы верите в чудеса? Тогда вы либо безнадежный романтик, либо задержались в своем детстве. Всякое чудо – это просто закономерный порядок жизни. При непременном условии поступать по чести и справедливости»

Маргоша была дома. Очень удивилась, открыв им дверь. Даже растерялась вроде. И Михаилу Леонидовичу показалось – чуть не заплакала от этого удивления и этой растерянности.

- Миша-а! – С удивлением и мольбой протянула она, едва они вошли в дверь. – Ты все-таки решил помочь мне с кольцом? Но я же говорила, не надо, пожалуйста. Леонид Михайлович! В этой истории виновата я одна, и я сама буду отвечать за свои грехи….

- Маргарита Ивановна! – Торжественно прервал ее речь Леонид Михайлович. – Мы пришли к вам по другому делу. И…. и Миша сейчас расскажет вам – по какому.

Михаил Леонидович никак не ожидал, что отец предоставит ему слово, вот так вот, сходу. Поэтому растерялся и не смог выдавить из себя первое слово. Взрослые молча ждали: Маргоша в недоумении, Леонид Михайлович со спокойным достоинством.

Не дождались. Михаил Леонидович так и не нашел первого – самого важного и самого правильного слова.

- Отлично, — после слегка затянувшейся паузы произнес Леонид Михайлович. – Придется, все-таки, говорить мне. Жаль.

Михаил Леонидович поднял глаза к лицу Леонида Михайловича. Лицо было темным. Наверное, потому что в прихожей было темно.

И, как будто отвечая этой его мысли, Маргоша, ахнув – дескать, ну какая же я недогадливая, потянулась и щелкнула выключателем. Посветлело в помещении, но лицо отца светлее не стало. И Михаил Леонидович понял – нужно говорить. И заговорил. Как в омут головой:

- Я, Маргарита Ивановна, у вас деньги взял. Они выпали у вас из сумки, а я нашел и взял. Пять тысяч, которые. Ну, которые я потом на поездку сдал, как будто они мои. А они не мои, они ваши.

Он взглянул на отца. Тот напряженно вслушивался в его слова, но как будто все же был ими недоволен.

И он заторопился снова говорить. Чтобы изгнать ненужную тяжесть с сердца.

- Я виноват перед вами, Маргарита Ивановна. И я прошу прощения.

И добавил с тоской:

- А в Таллин, я конечно, не поеду. Никак не выходит поехать.

Маргоша всплеснула руками:

- Ой! – Помолчала и снова: — Ой!

Как будто для нее в русском языке все слова кончились. И остались одни английские, но и те она найти не может. Нет, нашла:

- Да, все прекрасно, Миша!

Куда как прекрасно, конечно же.

- Все нормально, Миша! Я очень рада…. Я очень-очень рада…. А давайте, чаю попьем!

Какой чай, елки-палки?!

- У меня кусочек тортика есть! Я с удовольствием с вами поделюсь. Его пекла моя будущая свекровь. А я вот, к сожалению, печь совсем не умею.

Она помрачнела, видимо опять вспомнила про пропавшее кольцо. Поэтому Леонид Михайлович заторопился согласиться:

- Конечно-конечно! Мы с удовольствием останемся на чай. Верно, сын? Где у вас, Маргарита Ивановна, можно помыть руки?

- Вот! Вот! – приглашающий жест в сторону белой двери. – Мойте, пожалуйста. Там есть мыло… и полотенце. А я пойду, чайник поставлю. А вы мойте, мойте…. А потом – туда…. Кухня – там.

Леонид Михайлович сбросил туфли и прошел в ванную, мыть руки, а Михаил Леонидович завозился со шнурками на кроссовках. Отец уже вымыл руки и прошел на кухню, а он все никак не мог развязать затянувшийся узел.

Тридцать второе – практический совет – правило: «Иногда узлы нужно рубить. Но для результата лучше все же постараться развязать»

Он с наслаждением мыл душистым мылом свои руки, намыливая их уже в пятый, не то в десятый раз, не торопясь на кухню. Ему совсем не хотелось чаю с тортиком, тем более не хотелось участвовать в разговоре, каким бы он ни был.

Потому что он не знал совершенно, как сказать Маргоше, что ее кольцо нашлось.

Сказать после того, как говорил, что он кольца не видел.

Как-то объяснить, откуда оно у него взялось, не говоря ничего о Соболевской. Ему не хотелось ничего рассказывать о Танином проступке.

Поэтому он совсем не знал, как сделать, чтобы Маргоша получила свое кольцо, и никому от этого не было бы плохо. Хватит уже на сегодняшний день дурного.

Поэтому Михаил Леонидович вымыл руки и даже умылся с мылом – чего не делал никогда, помня, что мыло сушит кожу. Вытирая лицо мягким, пушистым полотенцем, он внимательно разглядывал в зеркало свою взъерошенную челку, разлохматившиеся брови и румяные щеки, как вдруг краем глаза заметил нечто, от чего отчаянно подпрыгнуло в груди сердце – на пузырьке из диковинного стекла с тонким горлышком и плотно притертой к этому горлышку конусовидной пробкой, висело колечко.

Массивное такое, золотое кольцо. Размером на очень тонкий женский палец. От него просто исходило ощущение дороговизны и исторической ценности.

И, увидев такое, Михаил Леонидович не удержался и заорал. Громко. Можно сказать – истошно.

Взрослые – оба – появились в дверях ванной мгновенно, как будто не сидели на кухне, а стояли под дверью.

- Вот же! Вот же!! – кричал Михаил Леонидович, тыча пальцем в зеркало с полкой, на которой и стоял пузырек. – Вот же ваше кольцо, Маргарита Ивановна!

Суете, ахам и охам, казалось, не будет конца.

Маргоша схватила кольцо и кружилась, и смеялась, и потом расплакалась в результате. Леонид Михайлович всплескивал руками и смеялся, а потом, с робкой, извинительной улыбкой гладил плачущую Маргошу по голове, как ребенка и бормотал что-то вроде: «Ну-ну, не плачьте, все же хорошо кончилось».

А Михаилу Леонидовичу хотелось выскочить из квартиры и убежать подальше. Он не привык к открыто выражаемым чувствам. Да и то, что произошло в последние полчаса, просто переполнило его непростыми эмоциями. И ему не хотелось, чтобы кто-то узнал о них.

Это трудная штука – эмоции. От них жжет в груди и щиплет в глазах. И дышать как-то… горько.

… Потом они сидели на кухне и пили чай с тортиком, приготовленным будущей свекровью Маргоши.

- Я его утром примерила, — возбужденно рассказывала Маргоша. – И мне показалось, что его просто необходимо немного ужать, или как там у ювелиров это называется…. Ну, оно мне немного велико было. Вот!

Она надела и снова сняла кольцо – оно действительно слишком легко надевалось и снималось. У нее, оказывается, были потрясающе тонкие, изящные пальцы.

- И я решила его взять с собой на работу, чтобы на обратном пути зайти к ювелиру. Я была уверена, что я положила его в сумку! Ах, я такая рассеянная! Миша! Если бы не ты!..

«Если бы не ты»….

Если бы не он, Маргошино кольцо нашлось бы так или иначе, рано или поздно.

Если бы не он, Маргоша не лишилась бы своих пяти тысяч.

Если бы не он, отцу не пришлось бы сейчас краснеть и доказывать невиновность своего сына.

А самое главное…

Если бы не он, не плакала бы сейчас где-то на улице города ни в чем не виноватая Таня Соболевская. Глупая, но безобидная Таня, вся вина которой была в том, что не вовремя ей в ее голову пришла мысль о бессмысленном и ненужном подарке для него, Михаила Леонидовича.

Так что для него вся эта история с извинениями и прощениями еще далеко не закончилась.