Надя
Тихонько звенело утро.
Так иногда бывает между сном и явью.
Когда вроде бы глаза еще спят, а весь остальной организм начинает пробуждаться. Тогда в голове возникает легкий беспокойный звон. Такой тихий и назойливый комарик: «Встава-ать пора, Надюша… У-утро, Надюша… Ну, ты же уже проснулась… Подъё-ом».
Еще снится всякая всячина.
Еще веки не впускают в глаза солнечный свет.
Еще, бывает, и бабушка Надюшина не собирается ее будить, а комарики уже тут-как-тут.
Утро – значит. Новый день.
- Здравствуй, Надя.
- Здравствуй, Новый день.
А сегодня был не просто новый день. Первое сентября. Сегодня Надя идет в школу, в первый класс. Выросла уже потому что. Потому что уже исполнилось шесть лет.
Вообще, если честно, еще немножко не исполнилось… Шесть лет Наде «стукнет», как выражается папа, только через три недели. Но вот, на домашнем совещании взрослые решили, что девочка уже достаточно выросла для того, чтобы пойти в первый класс. Совещание проходило еще весной. Участвовали в нем сама Надя, Надина мама — Алена, Надин папа – Володя и Надина бабушка с редким именем Прасковья Агафоновна, для Нади – баба Паша.
Вот как проходило это собрание.
Была весна…
Если бы Надя сочиняла сказку про свою жизнь и начало этой сказки пришлось бы на тот день, когда взрослые вздумали обсуждать ее школьное будущее, то начиналась бы эта сказка так: — Была весна…
Как и положено в это время года – цвели сады. Белым и розовым, как любимый Надей зефир.
Цвел и сад вокруг дома Негодиных. Белым – вишни, груши, сливы. Розовым – яблони.
Под такой вот зефирной яблоней и сидели однажды после трудового дня все Негодины. За столом сидели… Называлось – пили чай.
На самом деле, взрослые уже давно управились с этим занятием. Сидели, разговаривали. Чай еще пила только Надя – уже вторую чашку, старательно раскладывая в своем блюдечке надкусанные печенюшки, конфеты, бублички.
Она всегда так ела, ну, то есть пила чай – по очереди кусала всяческую всячину, которую выставляла на стол бабушка, и подгрызенные кусочки раскладывала по окружности блюдца, сколько можно было вместить. Потом по второму разу кусала, и снова раскладывала по кругу… Ну, и так, пока не съест все, что надкусила вначале.
Дело хлопотное, кропотливое. Бывало, что двух чашек чая на все и не хватало. Наливалась третья, Надя отдувалась, и ритуал продолжался.
Надя давно придумала такой способ чаепития. Это давало возможность присутствовать при всех взрослых серьезных разговорах.
Все просто: Надя старательно пьет чай и вроде бы как и не слушает, о чем говорят мама, папа и бабушка. Но, вместе с тем время от времени вставляет свои замечания. Говорит она при этом как будто с чашкой или конфеткой… или бубличком. Вроде бы как – с чашкой, конфеткой, бубличком, но на самом деле – участвует в общем разговоре.
И не так уж важно – слышат ее или нет.
Вот такой вот и случился тогда разговор.
Папа: — М-мм, послушайте, дамы, давно поговорить об этом хочу.
Папа, как обычно, слегка смущенно улыбался.
Надя: — Слушаем, папочка, конечно слушаем. Правда?
Это Надя сказала как бы папе, но на самом деле в руках у нее была в этот момент конфетка, вот она у конфетки и спросила.
Мама: — Да, дорогой, я вся – внимание.
Мама спокойно улыбнулась папе. Она сидела, положив подбородок на запястье левой руки. Видимо так у нее лучше получалось быть внимательной.
Надя: — И ушки внимательные, и глазки внимательные у нашей мамочки.
Это печенью Надя сказала.
Баба Паша: — Ну, раз «дамы», слушаем, конечно.
Надя: — Ох-ох… «Да-амы»… На золотом крыльце сидели… Король-королевич … с тремя королевнами распрекрасными….
Это слышал только кругленький румяный бублик.
Папа: — Я давно уже думаю…
Надя: — А я недавно стала …иногда думать. А ты совсем не думаешь – я знаю.
Это Надя внутрь чайной чашки прошептала.
Папа: — Может быть нам Надю отдать в школу в этом году?
Надя проглотила все, что было во рту и заинтересованно замолчала.
Мама: — В пять лет? Володя?
Мама всегда так обращалась к папе – «Володя». Очень у нее это как-то округло – Во-ло-дя – получалось, как бубличек …
Папа: — Ален, в сентябре Наде стукнет шесть.
Папа обычно тоже к маме обращался не иначе, как «Аленушка», и сокращал имя только тогда, когда волновался.
А волновался он, когда разговор бывал чрезвычайно важным, и папа опасался, что «эти женщины» не понимают его важности. Тогда у него взволнованно хлопали ресницы, немного виновато смотрели глаза, и очень медленно подбирались слова. И, чтоб быстрей выговорить то, что его волновало, он и сокращал имена.
Мама: — Но, Володя, только в конце сентября…
Папа: — Ну и что? Она давно умеет читать и писать.
Надя: — И считать! До десяти! И даже немножко дальше.
Это было сказано громко – для всех. Взрослые приняли к сведению.
Папа: — Вот! И считать до десяти.
Он улыбнулся Наде. Надя в ответ сморщила нос и пожмурилась глазами, как киска.
– И даже немножко дальше, — повторил за ней папа, и в благодарность за поддержку пододвинул корзинку с конфетами, заглянул в чашку – не надо ли долить чаю.
Надя снисходительно и без обычных своих комментариев позволила позаботиться о ней.
Мама: — Ну, я не знаю, Володя…
Надя – чаю: — Женщина! Никогда ничего не знает.
Баба Паша: — Но она еще такая маленькая…
Надя – как бы варенью: — Я даже выше Гарика, королевна.
Папа: — Она рослая девочка, даже многих мальчишек выше. Я уверен – в классе она не будет самой маленькой.
Надя вслух: — Ей-богу, не буду!
Взрослые заулыбались.
Вот так происходил этот разговор. В общем, папин мужской авторитет победил. И все три «королевны » приняли его предложение. Мама – с сомнением, бабушка с какими-то своими переживаниями по поводу хрупкого Надиного здоровья. А сама Надя — радостно.
Предвкушение предстоящих перемен в жизни сильно украсило последовавшие за тем весенним разговором летние месяцы. Больше всего приятных переживаний доставляло неведомо откуда взявшееся ощущение взрослости.
Ну да, школьники – это потрясающе взрослый народ! Надя всегда это знала, все свое детсадовское детство.
Эти большие мальчики и девочки – ученики — шли мимо их садика в школу. Надя частенько старалась заговорить с кем-нибудь из них. И даже познакомилась кое с кем, и очень гордилась этим знакомством.
Но как-то всегда получалось, что школьникам надо было спешить на уроки, и разговаривать с ней подолгу никто не мог.
Надя по-своему представляла себе – что такое эти «уроки»… Ей казалось, что это какое-то состязание вроде спортивных соревнований. Когда по окончании ставят баллы за участие – оценки. Иначе, зачем тогда школьники на них так бегут? Так торопятся, что даже не поговорить.
Иногда только ее сосед, Гарик, притормаживал возле нее, чтобы переброситься двумя-тремя словами. И это было всегда не утром, перед началом занятий в школе, а во время «большой перемены». И эта «большая перемена» вообще сводила с ума Надю своей загадочностью.
Надя ну никак не могла понять – что это такое. Все школьники знали – и что такое урок, и что такое перемена. Они знали – почему на урок надо спешить, а в перемену можно поболтать с соседкой по улице.
А она, получается, была – маленькая, потому что она ничего этого не знала, и ей никуда не надо было спешить. Ни на какие уроки. И это было немножко обидно.
И вот теперь она сама через несколько «завтра»… Надя попыталась сосчитать количество этих «завтра», но не смогла… Так вот, уже совсем недалеко тот день, когда Надя наденет великолепное синее с клетчатым лифом платье – школьную форму – и станет взрослой.
Просто сказка какая-то про Золушку – Надина любимая сказка… Была, была маленькой, целых шесть лет, всю свою жизнь была маленькой… Но вот однажды утром наденет красивое платье – и как будто заменят маленькую Надю на другую – большую. Сказка.
- На-адюша! — Бабушка вошла в комнату. – Вставай, солнышко, уже пора. Смотри, какой тебе папа букет приготовил.
Вчера взрослые, при активном участии Нади, разумеется, обсуждали эскиз будущего букета.
Все лето бабушка выращивала в саду георгины и гладиолусы, астры и хризантемы. И вот вчера, после тщательной ревизии цветника, были подведены итоги летних бабушкиных трудов. А во время вечернего чаепития объявлен результат: столько-то георгин, такого-то цвета, столько-то гладиолусов, из них красных – столько, белых – эстолько, астры – розовые, фиолетовые, сиреневые…
Если бы все бабушкины цветы собрали в один букет, то чтобы довезти его до школы потребовался бы грузовик – «Бычок», как у соседей слева – Савченко, или «Газель», как у соседей справа – Фёдоровых.
«А у нас «Газели» нету» — сообщила Надя еще не надкусанному прянику. Пряник, похоже, огорчился. Или Наде показалось, что огорчился – вид у него был какой-то сморщенный.
Поэтому вчетвером вчера сочиняли букет. А сегодня утром до Надиного подъема он уже был готов, и уставший, но довольный с виду папа торжественно внес его в комнату.
- О-ох! – восторженно выдохнула Надя. Других слов просто не нашлось при виде такой красоты. Надя добросовестно поискала слова – не нашлось. Надя еще раз поискала и повторила, соединив пальцы обеих рук перед лицом: — О-ох!
Папа торжествующе и счастливо улыбался.
Какое это было волшебное утро!
Бабушка приготовила какой-то праздничный завтрак.
Мама сто раз включала утюг – подгладить еще какую-то складочку на парадном Надином платьице, пройтись еще по папиным и без того великолепным брюкам, подутюжить воротничок на своей блузке или поясок на бабушкином платье.
Папа молчал и улыбался, потирая двумя пальцами – большим и указательным – подбородок, понемногу участвовал во всех хлопотах – наливал чай, подавал расческу и носочки…
… Мама носочки погладила тоже!
Надя понимала, что папа волнуется так же, как и она – то есть очень сильно, как будто сам в этот день становился взрослым, как будто сам шел в школу, в первый класс.
Сверкающее было это утро – утро первого осеннего дня.
Вся улица следила за тем, как Надя шла в школу в красивом темно-синем платье, поверх которого был одет белоснежный коротенький жакет, с хитроумно подвязанными атласной ленточкой волосами и прекрасным букетом в руках.
Надя не доверила никому свой букет. Папа специально сделал его нетяжелым, чтобы Надя смогла сама донести его до школы. Даже одной рукой. Другою она держалась за папину руку.
«Как в кино, когда девушка замуж выходит и ее папа в церковь ведет» — прошептала Надя в раскрытое зубчатое ушко самого красивого гладиолуса.
Сверкающее утро перешло в такой же сверкающий день. Очень хлопотный и очень радостный день.
В школьном дворе их построили в линеечку по росту – и Надя узнала, что она не самая маленькая в классе. Что еще два мальчика и одна девочка ниже ее.
Это ее сильно приободрило. В глубине души она все-таки переживала, что окажется маленькой.
Потом старшие дети показывали представление с участием переодетого в колокольчик Надиного соседа – Гарика Савченко. И Гарик забыл слова, и все смеялись очень по-доброму, а больше всех – сам Гарик.
И Надя поняла, что взрослым быть не так уж сложно – им тоже можно ошибаться. И это открытие принесло как-то сразу очень большое облегчение.
Потом перед микрофоном очень долго говорила что-то доброе и задушевное директор школы – полная блондинка с красиво уложенными волосами и яркими губами.
И Надя почувствовала, что ее ждали в этой школе.
Потом их привели в очень светлую комнату с двумя рядами новеньких столов и стульями за ними.
И Надя наконец узнала что такое «класс», и с радостью убедилась, что, в общем, примерно так она его себе и представляла.
Ей очень понравилась девочка, рядом с которой, за одним столом – столы почему-то назывались непривычно «партами» — ей теперь предстояло сидеть.
Это была та самая девочка, которая оказалась ниже ее ростом.
И Надя чувствовала поэтому себя старше и сильнее – взрослей.
И хотелось заботиться об этой незнакомой еще вчера девочке.
Поэтому после экскурсии по школе – им показали библиотеку, раздевалку, спортзал, холл, весь в цветах и деревцах – зимний сад, выставку различных поделок на втором этаже, и, самое главное, — кабинет директора – Надя поделилась с этой девочкой бутербродами, заботливо приготовленными бабушкой.
У самой девочки – ее звали Любой – с собой ничего не оказалось.
И Надя почувствовала себя еще взрослее от этой возможности позаботиться о ком-то несчастном. Ведь, если у человека нет никого, кто бы приготовил школьный завтрак, значит, — у человека нет бабушки, и значит – человек несчастен.
Потом им выдали «дневники», с записанным «расписанием на завтра» и отпустили домой.
Дома все под той же яблоней был праздничный ужин. С любимым Надей тортом «Наполеон», испеченным заботливой бабушкой, и салатом «Оливье», приготовленным мамой.
Взрослые были как-то особенно взволнованны. Наде даже показалось, что они ссорились перед ее приходом. Наверное, не смогли сразу договориться, как наиболее торжественно закончить этот чудный день.
Но, к тому времени, когда Надя переоделась после школы и вышла в сад, все уже успокоились.
Папа был ответственным за подарок для Нади.
И Надя получила этот подарок – смешного лопоухого щенка, коричневого, с белыми лапками и белым пятнышком на замшевой груди.
- Боксер, — торжественно объявил папа. – Кличка… Ну, кличку тут выговорить без тренировки даже настоящей школьнице будет трудно. Поэтому мы будем его звать просто Вальтер, Валька то есть.
Спущенный на траву Валька, тут же присел по-девчачьи и, одновременно понюхав розовую маргаритку, сделал лужу. Переместил толстенький зад с коротким хвостиком чуть вправо и остался сидеть в глубокой задумчивости, задрав мордочку кверху и глядя лиловыми глазами на опустившуюся к нему Надю.
Надя потеряла дар речи.
Собаку она хотела давно. С тех самых пор, как умер от старости дворовый пес Жук, живший в конуре в саду. Это произошло два года назад, и Надя регулярно просила родителей и бабушку купить ей щенка.
И мама говорила, что она еще маленькая, чтобы ухаживать за собакой, поэтому и просить не может.
Бабушка умоляла подождать немного – она только привела в порядок сад, в котором Жук в свое время нарыл множество нор.
А папа сказал, что Надя так просит, потому что она просто скучает по умершей собаке. И что одно живое существо заменить собой другое не может. Что будет нечестно по отношению к Жуку стараться побыстрей его забыть, поэтому надо «выждать время».
И вот теперь, наверное, время было выждано. И писающий по-девчачьи Вальтер с этого дня, великолепного во всех смыслах дня, стал членом семьи Негодиных. Как-то это сразу стало понятно, что он – член семьи. И что всем теперь о нем нужно заботиться, как всегда взрослые заботятся о тех, кто маленький и слабый.
Это было блаженное чувство.
Отяжелевшая от событий, вкусного ужина и своей в одночасье наступившей взрослости, Надя едва не уснула прямо за столом. Папа отнес ее на руках до кровати.
Пошептались немножко. Они любили посекретничать вдвоем, пока «эти женщины» — мама и бабушка — убирали посуду.
Сегодня они шептались о том, что завтра по расписанию математика.
И папа рассказал Наде, что на этих уроках считают, пишут цифры и решают задачи. «Задачи?» переспросила Надя. «Да, — ответил папа. – Их придумывают умные взрослые люди, чтобы маленьким детям было интересней изучать такой сложный предмет, как математика».
Потом они поговорили о маленькой Любе.
И папа, немного помолчав, полностью одобрил Надину идею делиться с Любой завтраками. И предложил пригласить ее в гости, познакомить с Вальтером.
Наде очень понравилась эта мысль, и они заговорили о самом Вальке.
Папа рассказал о его родителях, о том, в каких они участвовали выставках, какая у него красивая мама и очень серьезный папа. Спросил, будут ли они купировать, то есть обрезать Вальтеру ушки. Надя быстро сказала: «Нет-нет-нет» и добавила шепотом: «Они такие ба-архатные».
Папа засмеялся, наклонился к Наде и поцеловал ее в лоб. А Надя обхватила его за шею, потерлась носом о нос и близко-близко посмотрела в глаза: «Ты расскажешь мне сказку?».
Папа задумался.
Это была их маленькая тайна. В семье из «этих женщин» только Надя знала, что папа умеет сочинять сказки. Веселые и очень интересные сказки, которые он рассказывал дочери по вечерам перед сном.
Вообще, папа у Нади был преподавателем. Только преподавал он не в школе, а в институте. Всякие предметы, которые помогали бы его студентам стать журналистами.
Раньше он тоже работал в газете, сначала корреспондентом, потом главным редактором. А потом его пригласили работать в институт.
Папа считал журналистику едва ли не самым важным занятием на свете. И работал очень много, так много, что для Нади у него только и оставались те несколько минут перед сном, когда он рассказывал ей свежесочиненную сказку.
Больше Надя почти и не видела папу – он уезжал на работу, когда она еще спала, и приезжал частенько очень поздно. Так поздно, что Надя не могла дождаться его и уходила спать.
И только в воскресенье они могли поиграть и поговорить побольше. В этих играх и разговорах очень редко принимала участие «Аленушка», а баба Паша еще меньше.
Они уставали от Нади в будни. И еще они вечно были заняты по-хозяйству. А мама еще и работала – в банке кассиром, и очень уставала от этого всего: работы, хозяйства.
- Ладно, слушай. Эта сказка – про счастье.
- Про счастье! Ой, как хорошо – про счастье.
- Да. Только… как начать бы…
- Начни, папуль: — Была весна…
Сказка про счастье
Хорошо.
Была весна. Грело солнышко. Пели задорные песни птицы. Распускались листочки. Зацветали сады…
Но сказка моя не про весну.
Знавал я милых друзей – червячков. Да и ты их, наверняка знаешь, Надюш, они у нас в саду живут… или в любом другом саду, в любой другой стране, в любом другом городе.
Один из них очень любил рисовать на садовых дорожках после дождя. Прекрасные картины получались. Ты их видела, Надюш. Видела же? Как дождевой червячок разрисовывает мокрые дорожки?
Вот он ползал по садовым дорожкам и думал…. Думал, что родился весной для того, чтобы рисовать по мокрой земле. И ни за чем другим.
И находил это занятие очень красивым, очень творческим и очень нужным всем.
Ему казалось, что люди и животные всегда с восторгом разглядывают его рисунки. Особенно такие маленькие люди, как Надюша, и такие маленькие животные, как Валька.
Видела, как Вальтер носом по дорожке водит? Вот…
Вот и думал тот червячок, что все с нетерпением ждут дождей и его новых картин. Так же, как ждет дождей он сам.
И находил в этом ожидании особый смысл – дождь приносил ему счастье. Он давал червячку надежду на то, что кто-то будет восторгаться его картинами.
Ему очень хотелось, чтобы кто-то восторгался…
И он думал, что в этом и есть смысл и счастье его жизни – рисовать на дорожках. Так и рисует до сих пор.
А рядом с дорожкой, на которой трудился не покладая… м-м-м… живота своего, дождевой червь, была грядка с капустой. А в капусте жила гусеничка.
Зеленая такая гусеничка, дочка бабочки-капустницы. Вот уж доставляла она хлопот своей матушке!
Все ее братья и сестры уже давно превратились в бабочек… Ты же знаешь, Надюш, что некоторые бабочки рождаются гусеницами. Поживут в таком виде, отъедятся хорошенько, и как только наберутся достаточно силенок – превращаются в бабочек.
Так вот, все братишки и сестренки нашей гусенички уже отрастили себе крылышки, красивые такие крылышки – белые, с зелеными пятнышками… И разлетелись кто куда… А наша знакомая гусеничка не торопилась улетать.
Мир вокруг был такой неприветливый: то дождь, то ветер, а то и град какой-нибудь.
Какой смысл отращивать крылышки, если их все равно потом что-нибудь сломает?
Так думала наша гусеничка, и сидела себе спокойненько в самом большом кочане капусты, и думала, что вот оно – ее гусеничкино счастье, нашла она его, не то, что другие.
До сих пор сидит.
Еще один из друзей жил на яблоне, росшей в том же саду. И питался, соответственно, яблоками.
И тоже не торопился становиться красивой бабочкой. Но по другой причине. Ему все казалось, что не попробовал он еще самого сладкого яблока в своей жизни. Все какие-то кислые ему попадались.
До сих пор ищет. Самое сладкое яблоко-то.
Все уже на своей яблоне перепробовал, думает, как бы на соседнюю перебраться. И очень себя по этой причине несчастным чувствует – что нет у него сладкого яблока, самого сладкого яблока в мире.
Но надеется найти и стать после этого очень счастливым.
А рядом с яблоней росла шелковица. Ты, не знаешь, что это за дерево, Надюш. Они в южных странах растут, эти деревья. Их еще тутовыми называют, или тутовником. Пусть наша сказка будет про южных друзей-червячков, ладно?.
Так вот, на этой шелковице тоже жила маленькая гусеничка. Тутовый шелкопряд называется.
Так она называется потому что делает шелковую ниточку.
Ну, как паучок прядет паутинку, так и шелкопряд прядет свою шелковую ниточку.
Вот и наш знакомец этим занимался – прял тоненькую-тоненькую и очень прочную ниточку. Днями и ночами прял, как будто и не знал усталости.
Очень над ним три его соседа смеялись. Жалели его: некогда ему было ни поиграть с ними, ни поболтать. Даже помечтать – о том, каким можно быть счастливым, некогда.
Прял и прял, почти без остановки.
Много дней и ночей.
Потом пришли люди и забрали все, что он наработал, все шелковые ниточки, до одной. И так обидно стало шелкопряду, что даже всплакнул немного.
Но совсем немного – ему надо было продолжать работать, он без работы долго не мог. И опять потянулись дни. И опять смеялись над ним его друзья-приятели.
Когда однажды в этот дом пришел праздник – свадьба.
Веселая и прекрасная была свадьба. А веселее и прекрасней всех была юная невеста в белоснежном шелковом платье.
Великолепном платье, сшитом из тоненьких шелковых ниточек.
Невеста смеялась и была прелестна как цветущая яблонька.
И ветерок поднимал ее тончайшую вуаль и трепетно касался ее юбки.
И все гости смотрели только на нее.
И всё вокруг любовалось только этой красотой.
И наш шелкопряд тоже. Он один знал, откуда у невесты это платье.
И был счастлив…
Люба
Люба проснулась с невеселым ощущением, что этот день уже был когда-то в ее жизни.
В прошлом году она уже шла «в первый раз в первый класс».
Это было в другом городе и в другой, конечно, школе. Год назад.
К сожалению, через несколько дней после первого сентября Люба заболела – обычная простуда, которая перешла в бронхит.
Бронхит – это такая противная болезнь, когда кашляешь и кашляешь. И даже, когда врачи уже сказали, что в легких больше нет «шумов», этот кашель еще долго доставал Любу.
В общем, она много пропустила школьных занятий, и ее учительница посоветовала маме подержать ее пока дома. А потом и врачи посоветовали «сменить климат».
Так и получилось, что в начале лета Люба с мамой приехали в родной мамин поселок под Гатчиной, где жила мамина мама, то есть Любина бабушка Галя. Мама вернулась через некоторое время обратно в Мурманск, а Люба осталась.
Это было неприятно, но необходимо – чтобы немножко поправить здоровье. Потом, когда лето уже почти прошло, и настало время возвращаться в холодный и далекий Мурманск, от мамы вдруг пришло письмо, в котором она жаловалась на дороговизну продуктов, на отсутствие времени и просила бабу Галю оставить Любу у нее на «один учебный год».
Так и получилось, что первого сентября Люба снова шла в первый класс. Настроение было непраздничным.
Они, конечно, купили с бабушкой синее школьное платье, и цветы ей бабушка нарвала в саду самые лучшие…
Но платье было велико – в магазине не нашлось нужного размера, а цветы были в упаковке, снятой со старого какого-то букета.
И Любе было невесело. Праздник, а – невесело…
В школьном дворе бабушка передала ее руку учительнице, и Любу поставили в общий строй первоклассников. Конечно, она оказалась самой маленькой в классе, и от этого ее настроение испортилось еще больше.
Некоторых из этих детей она уже видела летом.
Она вспомнила мальчика, который участвовал в представлении и забыл слова. Все вокруг смеялись, а Любе его стало жалко – показалось, что ему, должно быть, очень неловко. И хотя он тоже смеялся, Любе казалось, что он смеется для того, чтобы не заплакать.
Вспомнила Люба и девочку, рядом с которой ее посадили в классе.
Она видела ее в магазине, где они с бабушкой покупали школьную форму. Девочка была там с родителями и выглядела немного растерянной, как бывает растерян человек, когда на него сваливается что-то неожиданное и радостное.
Они выбрали платье, и девочка долго стояла перед зеркалом, любуясь своим отражением – смущенная и довольная им.
Таким же довольным выглядел и ее папа. Он с радостной гордостью оглядывал свою дочь, поправлял воротничок на платье, одергивал складочки на юбке.
Потом порылся еще на вешалках и принес в примерочную белый коротенький жакет.
Когда девочка надела его сверху платья, у Любы заныло сердце – она захотела такой же. Ей непременно была нужна такая же жакетка!
Но бабушке уже упаковали выбранное ими платье, и она ждала ее на выходе из отдела.
И сегодня на школьную линейку эта девочка пришла в этом платье и в этом чудном жакете. И еще на ее крепких толстеньких ножках были белые с синей каемкой носочки, а завитые к празднику черные волосы поддерживала белоснежная атласная ленточка.
Это было так прекрасно!
А прекрасней всего было то, что она крепко держалась за руку своего папы и время от времени они обменивались понимающими и влюбленными взглядами.
А у Любы не было папы. Совсем не было. Мама была, бабушка была, а папы – не было.
Люба знала, что он их «бросил». Так когда-то ей сказала мама. Правда потом она много раз говорила, что пошутила, и что папа на самом деле разведчик, и живет в другой стране. Но Люба всегда точно знала, что – бросил.
И ей даже как-то нравилось жить с этой мыслью.
Было грустно, но – нравилось.
После экскурсии по школе ее соседка по парте – Люба уже знала, что ее зовут Надей – предложила ей один из своих двух, завернутых в фольгу, бутербродов.
Люба тут же вспомнила, что бабушка ей тоже приготовила что-то на завтрак, но почему-то.…
Почему-то ей не хотелось говорить об этом Наде. И угощать ее своими бутербродами не хотелось тоже.
Надя
Утром Надя «встала ни свет, ни заря», как назвала это бабушка.
Показалось, что надо непременно предложить Вальтеру прогуляться по его собачьей нужде в сад. Хотя он жил пока на веранде и дверь на улицу специально не закрыли плотно на ночь, чтоб он мог выйти, когда ему захочется.
Валька обрадовано выкатился вслед за Надей в сад, пожмурился на яркие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь листву, подвигал кожаным черным носиком.
Надя задумалась, какая команда могла бы помочь Вальтеру понять, что от него требуется. Пока думала, Валька и сам сообразил – повертелся на дорожке и присел, опять несолидно для кобелька расставив смешные толстенькие ножки.
Сделав дело, отряхнулся, отчего едва не упал на бок. Потом потявкал на расположившегося на унизанной разноцветными блестящими капельками паутине крохотного паучка. Попытался поймать солнечного зайчика на дорожке, не поймал и заметно обиделся.
Надя сидела на стуле под яблоней, болтала ногой, грызла упавшее ночью на стол яблоко и посмеивалась над этими Валькиными исследованиями.
Она решила, что непременно сегодня надо пригласить в гости Любу и познакомить их с Вальтером.
Потом Надя проверила рюкзачок, заглянула в шкаф, где на специально выделенной вешалке висело школьное платье, попросила проснувшуюся бабушку сделать ей побольше бутербродов.
Полистала новенькую «Математику». Книга была полна ярких картинок и заманчиво пахла.
«Твои задачки такие душистые» — прошептала Надя, закрыв обложку.
Встал папа и тоже удивился, обнаружив дочку уже проснувшейся. Пока мылся-брился, Надя рассказала, почему она встала так рано, и папа шутливо пожал ее ладошку, дескать: одобряю.
Завтракали все вместе, впятером – Вальке тоже была предложена его собачья порция каши с творогом, и он жадно чавкал в углу веранды.
Звякали вилки, изредка стучали о блюдца чашки, негромко переговаривались взрослые.
Пахло осенью и свежими тостами.
Пятна солнечного света метались по стене и столу.…
И Надя решила, что когда она вырастет, она постарается сделать так, чтобы каждый день начинался так – с этими запахами и звуками. И чаем с лимоном.
Потом Надя заторопилась в школу.
Она хорошо помнила, что именно эта деловитая торопливость отличает школьную молодежь от молодежи детсадовской – в лучшую сторону. И мимо своего детского сада пробежала едва ли не бегом.
К сожалению, во дворе почти никого не было, и никто не обратил внимания на спешащую на уроки Надю. И никто не заговорил с ней.
Надя даже притормозила перед школьными воротами в раздумье – не вернуться ли и не пробежать ли мимо садика еще раз. Но из-за боязни опоздать на занятия решила, что не стоит.
«Завтра», — шепнула она самой себе, — «…или послезавтра. Успею еще».
Очень хотелось поговорить с Любой, но ее почему-то не было. Надя чувствовала себя неуютно – она одна из всего класса сидела за партой без соседки.
«Нету Любы, — огорченно шепнула Надя тетрадке, доставая ее из рюкзака, — опаздывает почему-то. Соня, наверное, она, а не Люба».
Все дети сидели по двое и могли переговариваться друг с другом, а Надя – нет. Она беспрестанно вертела головой, пытаясь завладеть вниманием детей, сидящих сзади, и получила несколько замечаний от учительницы.
«Так и умереть недолго, — жаловалась негромко Надя учебникам и карандашам, — одна и одна. От одиночества, я знаю – умирают. Или заболевают. Или засыпают. Как медведи зимой в берлоге».
И получила еще одно замечание.
Выяснилось, что бутерброды брать с собой было необязательно — первоклассников с сегодняшнего дня кормили бесплатно. Для этого на большой перемене их вывели из класса и построили попарно, как сидели.
И Надя едва не расплакалась – она и в этом строю оказалась одна.
Подошла Зоя Федоровна и взяла ее за руку. Так и шла Надя в столовую – в паре с учительницей.
А после большой перемены в классе обнаружилась Люба. Она сидела на своем месте, хмурая и почему-то одетая не в форменное платье, а в старые джинсы и мальчишескую рубашку с закатанными рукавами. И вместо учебника листала толстую потрепанную книгу.
Надя растерялась. Потом обрадовалась. Потом огорчилась – она решила, что строгая Зоя Федоровна непременно отругает Любу за опоздание и за неопрятный внешний вид.
Но учительница как будто не заметила ничего этого. Молча подошла к их столу, вынула из Надиных рук книгу, дала альбомный лист и попросила Любу поделиться с ней карандашами.
Был урок рисования. Рисовали «на вольную тему», как объявила Зоя Федоровна. То есть, кто что хотел.
И Надя рисовала дом в саду, бело-розовую зефирную яблоню рядом с домом, папу, маму, бабушку и рядом с ними маленькую девочку. А рядом с девочкой совсем уж крохотную собачку – все очень ярко и красиво.
Люба рисовала, отгородившись от Нади спиной и локтем, улегшись всем левым боком на стол и поворачиваясь к ней только затем, чтобы молча поменять карандаш.
Если нужный ей карандаш был у Нади в руках, она ждала, подперев рукой голову – молча и с непонятным Наде раздражением.
Что было на ее рисунке, Надя увидела только в конце урока, когда сдавали работы.
Люба нарисовала большую, на весь альбомный лист, девочку в красном длинном платье и с желтой короной на голове.
Наверняка это была какая-то принцесса из какой-то сказки.
Люба
Ночью Любе приснилась поляна в лесу, вся в алых ягодах земляники. Люба даже почувствовала во рту вкус ягод.
Она проснулась и поняла, что этот сон оттого, что вымытые с вечера ее волосы пахли земляничным мылом.
Бабушка почему-то считала, что мыть голову шампунем вредно. Скорей всего, она так думала, потому что с незапамятных времен у нее в кладовке лежала целая коробка земляничного мыла, купленного когда-то «про запас». Только этим Люба объясняла для себя бабушкину нелюбовь к шампуням.
И это тоже было обидно – мыть волосы мылом.
Люба лежала в темной комнате, прислушивалась к бабушкиному дыханию, следила за медленно светлеющим окном и отчаянно хорошо понимала, что она не хочет сегодня идти в школу.
Все, что угодно, но только – не школа.
С этими красивыми и высокими детьми.
С этой нарядной и болтливой Надей.
С учительницей, которая только притворяется, что она добрая.
С директоршей, нарисовавшей новое лицо на месте старого….
Она уедет. Куда угодно.
Даже и ничего не возьмет от бабушки.
Потом вырастет, выйдет замуж. И все будет хорошо. Потому что к тому времени она будет высокой, красивой и волосы ее будут пахнуть шампунем, а не земляничным мылом.
Люба лежала под одеялом, обхватив руками коленки, и придумывала, как ей это получше проделать – убежать от бабушки, стать красивой, вырасти, выйти замуж….
Или вырасти, стать красивой, выйти замуж…. Нет, так слишком долго – ждать, когда она вырастет. И для этого ведь необязательно убегать от бабушки.
Интересно, а бабушка огорчится, когда увидит, что Люба сбежала? Скорей всего, да, огорчится. Она вообще-то добрая – баба Галя. Только шампуня ей для Любы жалко…
Люба тихонько поднялась. На цыпочках вышла из комнаты. Села на ступеньках крыльца, натянула ночную рубашку на колени, обхватила их руками, уложила сверху подбородок.
Солнце огромным, брусничного цвета шаром висело в верхушках соседских берез. В воздухе пахло первым сентября.
Есть такой осенний запах, Люба знала. Когда пахнет то ли едва распускающимися хризантемами, то ли уже отцветающими бархатцами. И еще немножко туманом, немножко увядшей помидорной ботвой и еще чем-то знакомым и терпким. Словом, так пахнет только раннее сентябрьское утро.
И только в сентябре можно увидеть такое количество ажурной паутины на кустах и траве, и просто в воздухе – летящей по ветру.
Как будто паучки, как и птицы, тоже собрались в жаркие страны на зимовку.
Один такой путешественник качался прямо перед Любиными глазами на переливающихся в солнечных лучах жемчужных нитях. Паутина покачивалась вместе с кустом жасмина, на который она была прицеплена. А сам паучок, казалось, задремал.
Люба легонько подула на него.
Засуетился, забегал по паутине, стряхивая с нее по капельке все жемчуга. И спрятался за желтым с бурой каймой листочком. Люба осторожненько приподняла листик и увидела его, улепетывающего со всех своих паучьих ног дальше вглубь куста.
Решено, она уедет. Только сначала надо поднакопить денег.
Люба задумалась – как можно копить то, что и в руки-то попадает нечасто. Этак успеешь и вырасти, и замуж выйти.
Вспомнились незнакомые черноглазые дети – Люба не однажды видела их в пригородных электричках – выпрашивающие деньги у пассажиров. Как они нараспев, с противными гнусавыми нотками повторяют одно и то же: «По-оможите, люди добрые», не глядя при этом на самих «добрых людей» и с неприятной поспешностью пряча в грязные одежки выклянченную мелочевку.
Может быть и Любе попробовать так собрать денег на дальнюю дорогу? Если одеться… можно одеться как мальчик, испачкать чем-нибудь лицо, волосы убрать под кепку. Ее и так здесь почти никто не знает, а в таком виде можно будет безбоязненно шататься по электричкам, и просить – никто и внимания не обратит.
А бабушка будет думать, что она в школе.
От удачной придумки Люба даже заулыбалась. Еще раз приподняла листик, за которым спрятался ее друг-паучок, поискала его глазами, не нашла, и с озябшими ногами, но в хорошем настроении вернулась в кровать.
Снова Люба
Бабушка разбудила ее как обычно, погладив шершавой ладонью по голове и пошептав в ухо: «Любушка-а – Люба-а».
Люба отвернулась к стенке – стало досадно на бабушку за эту несвоевременную нежность. И неловко – почувствовала себя предательницей. Даже слезы запросились из глаз.
Завтрак состоял из привычной овсянки с молоком.
Бабушка, как и в случае с земляничным мылом была убеждена, что лучше для детского организма ничего и быть не может.
Люба подумала, что ей надо поесть поплотнее – предстояло много трудов, и попросила добавки.
Баба Галя радостно и немного растеряно доложила ей в миску остатки каши, и сверху – оплавленный кусочек масла. Кусочек сразу же потерял свою форму, стал проседать и просачиваться сквозь комочки овсянки. Люба машинально перемешала ложкой кашу и поняла, что съесть не сможет ни грамма.
Подняла глаза на сидящую напротив бабушку. Та с улыбкой смотрела на нее:
- Что? Никак?
Чувствуя, что в глазах снова защекотали слезы, Люба молча качнула головой и отвернулась к окну.
- Да и ладно. Нет, так нет. Я доем. А что и я не съем – курочкам снесу. Я им — кашку, они мне – яичко. Вот и ладно будет, и хорошо всем. Ты не переживай, Любушка, найдем применение твоей кашке. И поторопись, Любушка, а то в школу опоздаешь. Пора уже, поторопись…
Баба Галя была настоящей бабушкой.
В том смысле, что она и по возрасту годилась в бабушки, и одевалась соответственно, и разговаривала по-старчески: слегка шамкая ртом – зубов недоставало…
И мебель у нее в доме была какая-то …
Ну, сразу было видно, что здесь живет чья-то бабушка: всюду смешные коврики, половички, старый темный шкаф с большим зеркалом.
Это зеркало мало того, что уже помутнело от времени, так еще и искажало всех, кто в нем отражался.
Чтобы примерить что-то перед ним, или причесаться, еще надо было найти уголок, где бы ты саму себя узнала.
Но главной достопримечательностью бабушкиного дома было мандариновое дерево, росшее прямо в полу. Всякий, кто впервые заходил к бабушке в гости, непременно удивлялся этому чуду.
А все было просто.
Когда-то давным-давно — Любы еще и на свете не было — кто-то из бабушкиных детей уронил косточку от съеденного мандарина из новогоднего подарка.
Косточка завалилась не то за плинтус, не то просто в щель между половицами, и по весне, как и положено всем семенам, проросла.
Сначала ее хотели выдернуть, как какую-нибудь надоедную траву-крапиву, которой тоже немало прорастало из полу, особенно на веранде… Но потом разглядели, что травка необычная растет и оставили посмотреть – что выйдет.
Вышло мандариновое деревце. Чтобы оно себя лучше чувствовало, дедушка пропилил вокруг него дырку в половицах, в дырку добавили плодородной земли, опилок, чтобы южанину-мандарину было не так холодно зимами.
Тот же дедушка – его Люба не знала, он умер до ее рождения – съездил в какой-то ботанический сад и привез «прививку» — веточку настоящего плодоносящего мандарина. Он «привил» эту веточку к своему деревцу и вот уже много лет, как в бабушкином доме под Новый год бывали свои мандарины.
Такая вот сказочная избушка была у Любиной бабушки Гали.
А вот в Мурманске, откуда Люба приехала, у нее была подруга Юля. И Юлина бабушка жила в современной квартире, одевалась в брючные костюмы, джинсы и бейсболку. Юля называла ее просто по имени – Лариса. И действительно, бабушкой ее назвать ну никак язык не поворачивался.
Ненастоящая она какая-то бабушка была.
Разница между Юлиной бабушкой – Ларисой, и Любиной бабушкой Галей была такой огромной…. И такой для Любы неприятной.
Собралась вроде как в школу. Только вместо учебников в рюкзак сунула старые джинсы и рубашку. Подумала и добавила к ним любимую книжку – с волшебными сказками. Зачем она была нужна в том мероприятии, которое она задумала – Люба не знала, просто решила, что — нужна, вот и взяла ее с собой.
В комнату вошла бабушка:
- Любушка, я бутерброды сделала, на всякий случай,- бабушка смешно всегда выговаривала «случа-ай» — с ударением на «а».- Зоя Федоровна говорила, что вас сегодня кормить уже будут, в школьной столовке-то. Да я подумала – вдруг не будут еще… Ты возьми, а не съешь – обратно принесешь. Они не тяжкие…
Люба молча, стараясь не раскрывать широко рюкзак, сунула в него завернутые в газету «бутерброды», которые – она знала это точно – состояли только из хлеба и масла.
Ну ничего, бабулечка, ничего, вот разбогатеем – покажу я тебе, что такое настоящие бутерброды, и как их заворачивать надо…
В кустах за огородами Люба переоделась. Платье после некоторых раздумий скомкала и засунула в рюкзак.
Придется таскать его с собой весь день, ничего не поделаешь.
Долго возилась с волосами.
Они у Любы были той самой противной длины, когда и резинкой не стянешь – для этого слишком короткие, и просто под кепку не засунешь – для этого слишком длинные.
В своем стремлении как можно сильнее измениться внешне и как можно более походить на мальчика, Люба как-то не подумала, что у мальчика вполне могли бы быть волосы такой длины, как у нее. Вот и возилась, засовывая по прядке всю свою непокорную шевелюру под ободок старенькой кепочки. С одной стороны подоткнет – с другой выпростаются.
Едва до слез не довели…
Припудрила лицо дорожной пылью. Все, теперь точно никто не узнает.
Посидела немного на какой-то кочке, вздохнула.
Впервые за утро подумалось, что, может не стоило… Ну, школу бросать – не стоило.
Все вокруг говорят, что нужно быть образованным человеком. Хотя, что такое образованный человек – Люба представляла плохо.
Вот она сама научилась читать. Мама показала буквы, давным-давно, Люба еще маленькая была. А читать она научилась сама, безо всяких учителей. И писать печатными буквами – тоже. Так же, наверное, можно научиться считать, решать эти глупые задачки. И всему можно научиться самой. Не такая уж проблема.
Стараясь шагать по-мальчишечьи широко, Люба отправилась на станцию. Даже палку толстую по дороге подобрала, чтобы больше походить на какого-то неместного бродягу.
В школе, наверное, уже начинался первый урок.
Опять Люба
На станции Люба присела на скамеечку – что-то ноги плохо держали. Вспомнила про бутерброды. Наверное, лучше съесть. Меньше таскать с собой, да и испортиться могут – сегодня жарковато.
Люба медленно, все еще колеблясь – есть или не надо, может лучше вообще выбросить, достала газетный сверток, развернула.
Бутерброды были из белого душистого хлеба с маслом и тоненькими овальными ломтиками очень дорогой — Люба знала это – колбасы. Она видела эту колбасу в поселковом магазине.
Тогда с бабушкой они зашли купить хлеба и сахара. Пока бабушка стояла в очереди, Люба изучала холодильную витрину, едва не возя носом по ней и жалея, что сквозь стекло невозможно ощутить волшебный запах разложенного внутри изобилия.
Там были толстые, с полупрозрачными кусочками сала колбасы.
Навалом, бесформенными горами лежали изящные, приятного розового цвета сосиски.
Небрежно прислонялись к ним куски коричневого мяса в волшебно красивой обсыпке.
Но великолепней всего были замечательно ровные, сложенные в штабельки копченые колбаски.
Они понравились Любе больше всего. Именно потому что сложены были как дровишки и выглядели игрушечными.
Когда подошла бабушка, Люба как раз разглядывала эти колбасные горки.
Баба Галя сказала что-то про то, что копчености вредны для маленьких детей и годятся если только водку закусывать.
Люба знала, откуда это бабушкино умозаключение: оттуда же, откуда и выводы о вреде шампуня для детских волос.
Бабушка постояла рядом, но любоваться вместе с ней на витрину стало не интересно.
И вот теперь… На белых ноздреватых ломтях хлеба лежали кусочки невероятной колбасы. Той самой.
Ошеломленная, Люба сидела на скамейке посреди шумной привокзальной площади, смотрела на эту загорелую и всю в солнечных прозрачных жиринках колбасу, вдыхала невозможный, незнакомый аромат, и изо всех сил пыталась понять: что же такое произошло.
Отчего трудно стало дышать.
И щиплет в носу.
И щекочет в глазах.
И совершенно непонятно, что же делать дальше.
- Люба?!
Люба подняла голову. Перед ней стоял Надин папа. Стоял и с изумлением смотрел на нее сверху вниз. На ее одежду, на ее выбившиеся из-под мальчишечьей кепки волосы, на грязные потеки на щеках…
- Ты что здесь делаешь?
Потупив голову, Люба медленно завернула обратно в газету бутерброды, потом снова развернула, и отвернувшись к спинке скамейки, молча принялась есть.
Надин папа присел рядом с ней:
- Ты почему не в школе? Что-нибудь случилось? – он пододвинул к себе раскрытый Любин рюкзак, заглянул в него.
Достал скомканное платье, встряхнул его, расправляя. Снова с недоумением посмотрел в Любину сторону.
Люба молча продолжала есть, сглатывая судорожно слезы и не чувствуя из-за них вкуса такой желанной колбасы.
Надин папа извлек из рюкзака книжку, любимую Любину книгу волшебных сказок.
Там животные разговаривали и исполняли желания.
Там разные предметы оживали и делали все, что нужно было человеку.
Там несчастные девочки превращались в счастливейших принцесс. И у этих принцесс были роскошные платья, хрустальные туфельки, и, обязательно, – принц. Добрый, умный и великодушный принц.
Это была такая чудесная жизнь. И в ней все время хотелось оказаться.
Люба вырвала книгу из рук оторопевшего мужчины, обняла ее обеими руками, прижала к груди.
Скомканный газетный лист – бывшая упаковка бутербродов, поднятый легким ветерком, упал на песок дорожки.
Слезы уже совсем неудержимо хлынули из глаз.
Потом они сидели вместе на той же скамейке, и Люба рассказывала, зачем она здесь.
Рассказывала и рассказывала.
Все.
Про маму, Мурманск, бабу Галю и Юлину бабушку Ларису.
Про мандариновое дерево в углу бабушкиного дома и паука, сбежавшего от нее сегодня в осенний куст жасмина.
А Надин папа очень внимательно слушал. Поэтому Люба и рассказывала обо всем подряд.
Они собрали Любины вещи обратно в рюкзак – Надин папа аккуратно свернул ее платье.
Подняли улетевшую было газету, и Люба бегом отнесла ее в мусорку на углу вокзального здания.
Умылись у слабенького питьевого фонтанчика с проржавевшей чашей. И Надин папа руками – расчески у него не было — пригладил ее волосы.
А потом пошли посреди улицы, посреди людей и желтого осеннего дня в школу.
И Люба держалась за руку Надиного папы.
А подмышкой другой руки держала книгу.
А рюкзак ее нес дядя Володя – они познакомились.
Комментариев нет:
Отправить комментарий